Неточные совпадения
У нас, мои любезные читатели, не во гнев
будь сказано (
вы, может
быть, и рассердитесь, что пасичник говорит
вам запросто, как будто какому-нибудь свату своему или куму), — у нас, на хуторах, водится издавна: как только окончатся работы в поле, мужик залезет отдыхать на всю зиму на печь и наш брат припрячет своих пчел в темный погреб, когда ни журавлей на небе, ни груш на дереве не увидите более, — тогда, только вечер, уже наверно где-нибудь в конце улицы брезжит огонек, смех и песни слышатся издалеча, бренчит балалайка, а подчас и скрипка, говор, шум…
Зато уже как пожалуете в гости, то дынь подадим таких, каких
вы отроду, может
быть, не
ели; а меду, и забожусь, лучшего не сыщете на хуторах.
Пили ли
вы когда-либо, господа, грушевый квас с терновыми ягодами или варенуху с изюмом и сливами?
Или не случалось ли
вам подчас
есть путрю с молоком?
— Пойдемте же теперь в хату; там никого нет. А я думала
было уже, Афанасий Иванович, что к
вам болячкаили соняшницапристала: нет, да и нет. Каково же
вы поживаете? Я слышала, что пан-отцу перепало теперь немало всякой всячины!
— Сущая безделица, Хавронья Никифоровна; батюшка всего получил за весь пост мешков пятнадцать ярового, проса мешка четыре, книшей с сотню, а кур, если сосчитать, то не
будет и пятидесяти штук, яйца же большею частию протухлые. Но воистину сладостные приношения, сказать примерно, единственно от
вас предстоит получить, Хавронья Никифоровна! — продолжал попович, умильно поглядывая на нее и подсовываясь поближе.
— Эх
вы, бабы! бабы! — произнесла она громко. —
Вам ли козаковать и
быть мужьями!
Вам бы веретено в руки, да посадить за гребень! Один кто-нибудь, может, прости господи… Под кем-нибудь скамейка заскрипела, а все и метнулись как полоумные.
И это бы еще не большая беда, а вот беда: у старого Коржа
была дочка-красавица, какую, я думаю, вряд ли доставалось
вам видывать.
— Знаешь ли, что я думаю? — прервала девушка, задумчиво уставив в него свои очи. — Мне все что-то будто на ухо шепчет, что вперед нам не видаться так часто. Недобрые у
вас люди: девушки все глядят так завистливо, а парубки… Я примечаю даже, что мать моя с недавней поры стала суровее приглядывать за мною. Признаюсь, мне веселее у чужих
было.
— Что за пропасть! в руках наших
был, пан голова! — отвечали десятские. — В переулке окружили проклятые хлопцы, стали танцевать, дергать, высовывать языки, вырывать из рук… черт с
вами!.. И как мы попали на эту ворону вместо его, Бог один знает!
Только заране прошу
вас, господа, не сбивайте с толку; а то такой кисель выйдет, что совестно
будет и в рот взять.
Покойный дед, надобно
вам сказать,
был не из простых в свое время козаков.
«Уже, добродейство,
будьте ласковы: как бы так, чтобы, примерно сказать, того… (дед живал в свете немало, знал уже, как подпускать турусы, и при случае, пожалуй, и пред царем не ударил бы лицом в грязь), чтобы, примерно сказать, и себя не забыть, да и
вас не обидеть, — люлька-то у меня
есть, да того, чем бы зажечь ее, черт-ма [Не имеется.
— Что
вы, Иродово племя, задумали смеяться, что ли, надо мною? Если не отдадите сей же час моей козацкой шапки, то
будь я католик, когда не переворочу свиных рыл ваших на затылок!
— Нет, этого мало! — закричал дед, прихрабрившись и надев шапку. — Если сейчас не станет передо мною молодецкий конь мой, то вот убей меня гром на этом самом нечистом месте, когда я не перекрещу святым крестом всех
вас! — и уже
было и руку поднял, как вдруг загремели перед ним конские кости.
Я, помнится, обещал
вам, что в этой книжке
будет и моя сказка. И точно, хотел
было это сделать, но увидел, что для сказки моей нужно, по крайней мере, три таких книжки. Думал
было особо напечатать ее, но передумал. Ведь я знаю
вас: станете смеяться над стариком. Нет, не хочу! Прощайте! Долго, а может
быть, совсем, не увидимся. Да что? ведь
вам все равно, хоть бы и не
было совсем меня на свете. Пройдет год, другой — и из
вас никто после не вспомнит и не пожалеет о старом пасичнике Рудом Паньке.
— Да, — продолжала гордо красавица, —
будьте все
вы свидетельницы: если кузнец Вакула принесет те самые черевики, которые носит царица, то вот мое слово, что выйду тот же час за него замуж.
— Может
быть,
вы тут забавлялись с кем-нибудь?.. может
быть, ты кого-нибудь спрятала уже, а?
— Молчи, баба! — с сердцем сказал Данило. — С
вами кто свяжется, сам станет бабой. Хлопец, дай мне огня в люльку! — Тут оборотился он к одному из гребцов, который, выколотивши из своей люльки горячую золу, стал перекладывать ее в люльку своего пана. — Пугает меня колдуном! — продолжал пан Данило. — Козак, слава богу, ни чертей, ни ксендзов не боится. Много
было бы проку, если бы мы стали слушаться жен. Не так ли, хлопцы? наша жена — люлька да острая сабля!
— Мне нет от него покоя! Вот уже десять дней я у
вас в Киеве; а горя ни капли не убавилось. Думала,
буду хоть в тишине растить на месть сына… Страшен, страшен привиделся он мне во сне! Боже сохрани и
вам увидеть его! Сердце мое до сих пор бьется. «Я зарублю твое дитя, Катерина, — кричал он, — если не выйдешь за меня замуж!..» — и, зарыдав, кинулась она к колыбели, а испуганное дитя протянуло ручонки и кричало.
«А у меня монисто
есть, парубки! — сказала она, наконец остановившись, — а у
вас нет!..
Да, я и позабыл, что
вы у меня никогда не
были.
Пирожки она, любезные читатели, удивительно хорошо печет; лучших пирожков
вы нигде не
будете есть.
— Хорошенько, хорошенько перетряси сено! — говорил Григорий Григорьевич своему лакею. — Тут сено такое гадкое, что, того и гляди, как-нибудь попадет сучок. Позвольте, милостивый государь, пожелать спокойной ночи! Завтра уже не увидимся: я выезжаю до зари. Ваш жид
будет шабашовать, потому что завтра суббота, и потому
вам нечего вставать рано. Не забудьте же моей просьбы; и знать
вас не хочу, когда не приедете в село Хортыще.
— Ей-богу, ничего не слышу! — отвечал он. — Надобно
вам сказать, что у меня в левом ухе сидел таракан. В русских избах проклятые кацапы везде поразводили тараканов. Невозможно описать никаким пером, что за мучение
было. Так вот и щекочет, так и щекочет. Мне помогла уже одна старуха самым простым средством…
Старушка смотрела пристально на Ивана Федоровича или, может
быть, только казалась смотревшею. Впрочем, это
была совершенная доброта. Казалось, она так и хотела спросить Ивана Федоровича: сколько
вы на зиму насоливаете огурцов?
—
Вы водку
пили? — спросила старушка.
—
Вы, матушка, верно, не выспались, — сказал Григорий Григорьевич, — кто ж спрашивает гостя,
пил ли он?
Вы потчуйте только; а
пили ли мы или нет, это наше дело.
— Матушка! ведь
вас никто не просит мешаться! — произнес Григорий Григорьевич. —
Будьте уверены, что гость сам знает, что ему взять! Иван Федорович, возьмите крылышко, вон другое, с пупком! Да что ж
вы так мало взяли? Возьмите стегнушко! Ты что разинул рот с блюдом? Проси! Становись, подлец, на колени! Говори сейчас: «Иван Федорович, возьмите стегнушко!»
— Гм, что это за индейка! — сказал вполголоса Иван Иванович с видом пренебрежения, оборотившись к своему соседу. — Такие ли должны
быть индейки! Если бы
вы увидели у меня индеек! Я
вас уверяю, что жиру в одной больше, чем в десятке таких, как эти. Верите ли, государь мой, что даже противно смотреть, когда ходят они у меня по двору, так жирны!..
— Так
вы говорите, что он, — сказал Иван Федорович, который много наслышался о Иерусалиме еще от своего денщика, —
был и в Иерусалиме?..
— Брови, тетушка, совершенно-с такие, какие,
вы рассказывали, в молодости
были у
вас. И по всему лицу небольшие веснушки.
— То
есть как?.. я-с, тетушка?
Вы, может
быть, уже думаете…
— Насчет гречихи я не могу
вам сказать: это часть Григория Григорьевича. Я уже давно не занимаюсь этим; да и не могу: уже стара! В старину у нас, бывало, я помню, гречиха
была по пояс, теперь бог знает что. Хотя, впрочем, и говорят, что теперь все лучше. — Тут старушка вздохнула; и какому-нибудь наблюдателю послышался бы в этом вздохе вздох старинного осьмнадцатого столетия.
— Как, тетушка! — вскричал, испугавшись, Иван Федорович. — Как жена! Нет-с, тетушка, сделайте милость…
Вы совершенно в стыд меня приводите… я еще никогда не
был женат… Я совершенно не знаю, что с нею делать!
Что ж бы,
вы думали, такое там
было? ну, по малой мере, подумавши, хорошенько, а? золото? Вот то-то, что не золото: сор, дрязг… стыдно сказать, что такое. Плюнул дед, кинул котел и руки после того вымыл.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани //
Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь
было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели
вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам //
Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом //
Быть чувства мелкого рабом?
Мои богини! что
вы? где
вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль
вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили
вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно
буду я зевать // И о
былом воспоминать?
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может
быть, угодно // Теперь узнать
вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
И я лишен того: для
вас // Тащусь повсюду наудачу; // Мне дорог день, мне дорог час: // А я в напрасной скуке трачу // Судьбой отсчитанные дни. // И так уж тягостны они. // Я знаю: век уж мой измерен; // Но чтоб продлилась жизнь моя, // Я утром должен
быть уверен, // Что с
вами днем увижусь я…
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. // Я, сколько ни любил бы
вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А
будут лишь бесить его. // Судите ж
вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может
быть, на много дней.