Неточные совпадения
—
Такой уж есть, выискались, вишь, добрые, вместо
того чтобы людей вот вроде тебя напоить-накормить да от непогоды пригреть, — собакам пансион устроили.
Много он народу переспросил о
том, где собачья богадельня есть, но ответа не получал: кто обругается, кто посмеется, кто копеечку подаст да, жалеючи, головой покачивает, — «спятил, мол, с горя!». Ходил он
так недели зря. Потом, как чуть брезжить стало, увидал он в Охотном ряду, что какие-то мужики сеткой собак ловят да в карету сажают, и подошел к ним.
— У нас, ребята, при Николае Павловиче этот сигнал
так пели: «У тятеньки, у маменьки просил солдат говядинки, дай, дай, дай!» А
то еще
так: «Топчи хохла, топчи хохла, топчи, топчи, топчи хохла, топ, топ, топ!»
— А у нас
так пели: «Наста-ссия-попадья!», а
то: «Отрубили кошке хвост!»
— Да, ни разу еще нигде не работал, хоть с голоду умирай, спасибо еще добрые люди послали, а
то хоть и топиться
так впору!
Луговский отворил дверь; удушливо-смрадный пар, смесь кислой капусты, помойной ямы и прелого грязного белья, присущий трущобным ночлежным домам, охватил Луговского и вместе с шумом голосов на момент ошеломил его,
так что он остановился в двери и стоял до
тех пор, пока кто-то из сидевших за столом не крикнул ему...
— А
то, что прежде отца в петлю не суйся, жди термину: скомандую «таскай со всем»,
так и лезь за говядиной, а
то ишь ты! Ну-ка, Сенька, подлей еще! — сказал Пашка, подавая грязному кашевару чашку.
Тот плеснул щей и поставил на стол. Хлебнули еще несколько раз, Пашка постучал ложкой в край чашки. Это было сигналом таскать говядину. Затем была подана белая пшенная каша с постным, из экономии, маслом. Ее, кроме Луговского и Вороны, никто не ел.
Измученный бессонными ночами, проведенными на улицах, скоро он заснул, вытянувшись во весь рост.
Такой роскоши — вытянуться всем телом, в тепле — он давно не испытывал. Если он и спал раньше,
то где-нибудь сидя в углу трактира или грязной харчевни, скорчившись в три погибели…
На дворе была
темь, метель
так и злилась, крупными сырыми хлопьями залепляя глаза.
— Плюху! Счастье его, что Пашка сбежал, а
то бы ему
такая плюха была, что своих бы не узнал, счастье, что уехал-то.
— Да, вырвался-таки на волю, только потому, что не пьянствовал, а
то тоже бы нашей участи хватил.
— Да из-за
того, что квартальный приходил справляться: кто он
такой есть.
— Сами изволите знать, хозяин-то какой аспид у нас — все на выгоды норовит, а Спирька-то ему в аккурат под кадрель пришелся — задарма живет. Ну и оба рады. Хозяин — что Спирька денег не берет, а Спирька — что он при месте! А
то куда его
такого возьмут, оголтелого! И честный хоть он и работящий, да насчет пьянства — слаб, одежонки нет, ну и мается.
— Эх,
то есть вот как теперь меня облагодетельствовали, что всю жизнь свою не забуду, по гроб слугой буду,
то есть хоть в воду головой за вас… Ведь я сроду
таким господином не был. Вот родители-то полюбовались бы…
Часто одни и
те же причины ведут к трущобной жизни и к самоубийству. Человек загоняется в трущобы, потому что он не уживается с условиями жизни. Прелести трущобы, завлекающие широкую необузданную натуру, — это воля, независимость, равноправность. Там —
то преступление,
то нужда и голод связывают между собой сильного со слабым и взаимно уравнивают их. А все-таки трущоба — место не излюбленное, но неизбежное.
Несколько лет
тому назад здесь при мне
так же поступили с княжной. Я вступился за нее, но, выручая ее, сам едва остался цел только благодаря
тому, что княжну били у самого выхода да со мной был кастет и силач-товарищ, с которым мы отделались от дравшихся на площади, где завсегдатаи «Каторги» боялись очень шуметь, не желая привлекать постороннюю публику, а пожалуй, и городового.
В биллиардных посетителям даются разные прозвища, которые настолько входят в употребление, что собственные имена забываются.
Так одного прозвали «енотовые штаны» за
то, что он когда-то явился в мохнатых брюках. Брюк этих он и не носил уж после
того много лет, но прозвание
так и осталось за ним; другого почему-то окрестили «утопленником», третьего — «подрядчиком», пятого — «кузнецом» и т.п.
За короткое время розысков Иванов потратил несколько рублей, бывших при нем, и распродал остатки гардероба; у него осталось одно военное, сильно поношенное пальто и
то без погон, которые он не имел права носить в отставке, и продал барышнику «на выжигу». Дошло до
того, что хозяин гостиницы, где остановился Иванов, без церемонии выгнал его за неплатеж нескольких рублей, и он вышел на улицу полуголодный, оскорбленный… За неделю, даже накануне, он и не мечтал о
таком положении, в каком очутился.
Мы вышли из западни. И без
того душный воздух был теперь наполнен густыми клубами динамитных паров и пылью. Лампы погасли. Мы очутились в полном мраке. Выйдя из западни, мы ощутили только одно — глубокую, густую
темь. Эта
темь была
так густа, что осенняя ночь в сравнении с ней казалась сумерками. Дышалось тяжело. Ощупью, по колено в воде, стараясь не сбиться с деревянной настилки, мы пошли к камере. Я попробовал зажечь спичку, но она погасла. Пришлось ожидать, пока вентилятор очистит воздух.
Но века шли, столица развивалась все более и более, и вместе с
тем все более и более зеленели струи чистой Неглинки, сделавшейся мало-помалу
такою же клоакой, какою теперь мы видим сестру Неглинки — Яузу.
Наконец Неглинка из ключевой речки сделалась местом отброса всех нечистот столицы и уже заражала окружающий воздух. За
то ее лишили этого воздуха и заключили в темницу. По руслу ее, на протяжении трех верст, от
так называемой Самотеки до впадения в Москву-реку, настлали в два ряда деревянный пол, утвержденный на глубоко вбитых в дно сваях, и покрыли речку толстым каменным сводом.
— Что делать, — говорил он, — выписали меня из гошпиталя… Родных никого… Пристанища нет… Я к
тому, к другому…
Так и
так, мол, нельзя ли местишко… А он, кому говорил-то, посмотрит на ногу, покачает головой, даст там пятак — гривенник, и шабаш… Рубля два в другой раз наподают… Плюнул это я места искать… В приют было раз зашел, прошусь, значит, раненый, говорю.
Девушка в розовом платье
так и впивается глазами в брюнета…
Тот говорит о вечной любви, о бесполезных и вышедших из моды обрядностях, без которых хорошо люди живут, о взаимном труде, о…
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу
такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё
тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё
то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович
так же глуп, // Семен Петрович
так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё
тот же друг мосье Финмуш, // И
тот же шпиц, и
тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё
так же смирен,
так же глух // И
так же ест и пьет за двух.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там
такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
За что ж виновнее Татьяна? // За
то ль, что в милой простоте // Она не ведает обмана // И верит избранной мечте? // За
то ль, что любит без искусства, // Послушная влеченью чувства, // Что
так доверчива она, // Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом и волею живой, // И своенравной головой, // И сердцем пламенным и нежным? // Ужели не простите ей // Вы легкомыслия страстей?
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! //
Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в
той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.