— Иван Иванович, — сказал он, —
что вы, признаков нет! Посмотрите-ка, ему в «лигаментум-нухе» насыпали! — Повернул труп и указал перелом шейного позвонка. — Нет уж, Иван Иванович, не было случая, чтобы с Хитровки присылали не убитых.
В письме к А. С. Пушкину в 1831 году: «…я бываю иногда — угадайте где? В Английском клубе! Вы мне говорили,
что Вам пришлось бывать там; а я бы Вас встречал там, в этом прекрасном помещении, среди этих греческих колонн, в тени прекрасных деревьев…»
Неточные совпадения
— Соборным певчим был, семинарист. А вот до
чего дошел! Тише
вы, дьяволы! — крикнул Рудников, и мы начали подниматься по узкой деревянной лестнице на чердак. Внизу гудело «многая лета».
— А
вы что же не пьете? Кушайте! — обратилась ко мне полковница.
— А вот
вы, барин,
чего не пьете? У нас так не полагается. Извольте пить! — сказал бородач-банкомет и потянулся ко мне чокаться.
— Персидская ромашка! О нет,
вы не шутите, это в жизни вещь великая. Не будь ее на свете — не был бы я таким, каким
вы меня видите, а мой патрон не состоял бы в членах Общества драматических писателей и не получал бы тысячи авторского гонорара, а «Собачий зал»…
Вы знаете,
что такое «Собачий зал»?..
— Как же
вы переделывали и
что? Откуда же режиссер брал столько пьес для переделки? — спросил я.
— Павел Николаевич,
что это я
вас у себя в театре не вижу?
— Помилуйте, Федор Адамыч, бываю изредка… Вот на это воскресенье велел для ребятишек ложу взять.
Что у
вас пойдет?
— Подлецы
вы все, вот
что! Сволочь! — взвизгнул Рыжеусов, выскочил из-за стола и уехал из клуба.
—
Что же, можно. А
вы кто такой будете?
— Знаете
что? Видали ли
вы когда-нибудь лакейский театр?
— Помилуйте, за
что же-с… Я и так рад для
вас.
— Пишут,
что чуть дышут, а живут страсть богато, гребут золото лопатой, а дерьмо языком, и ни рубах, ни порток ни на ком! Да вот еще
вам бурмистр письмо привез…
— А теперь у
вас, барин, в чистом поле вот
что, — и, просунув большой палец между указательным и средним, слуга преподнес барину кукиш.
— Нет,
вы видели подвальную, ее мы уже сломали, а под ней еще была, самая страшная: в одном ее отделении картошка и дрова лежали, а другая половина была наглухо замурована… Мы и сами не знали,
что там помещение есть. Пролом сделали, и наткнулись мы на дубовую, железом кованную дверь. Насилу сломали, а за дверью — скелет человеческий… Как сорвали дверь — как загремит, как цепи звякнули… Кости похоронили. Полиция приходила, а пристав и цепи унес куда-то.
— Сидор Мартыныч,
что с
вами? — крикнул он.
— Власти разрешили
вам, но упустили из виду,
что вход в заведение, торгующее вином, от входа в церковь не разрешается ближе сорока двух сажен. А где у
вас эти сорок две сажени?
—
Вас я десятки лет знаю и последние книги ваши перечитал… Уж извините,
что позволю себе
вас побеспокоить.
Цитирую его «Путешествие в Арзрум»: «…Гасан начал с того,
что разложил меня на теплом каменном полу, после
чего он начал ломать мне члены, вытягивать суставы, бить меня сильно кулаком: я не чувствовал ни малейшей боли, но удивительное облегчение (азиатские банщики приходят иногда в восторг, вспрыгивают
вам на плечи, скользят ногами по бедрам и пляшут на спине вприсядку).
— Ну
чего же
вы? Там уже начали!..
—
Что такое за темнота у
вас тутотка?
Мои богини!
что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
Ударюсь об заклад, что вздор; // И если б не к лицу, не нужно перевязки; // А то не вздор,
что вам не избежать огласки: // На смех, того гляди, подымет Чацкий вас; // И Скалозуб как свой хохол закру́тит, // Расскажет обморок, прибавит сто прикрас; // Шутить и он горазд, ведь нынче кто не шутит!
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани //
Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели
вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! —
что к моим ногам //
Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Что ж, если вашим пистолетом // Сражен приятель молодой, // Нескромным взглядом, иль ответом, // Или безделицей иной //
Вас оскорбивший за бутылкой, // Иль даже сам в досаде пылкой //
Вас гордо вызвавший на бой, // Скажите: вашею душой // Какое чувство овладеет, // Когда недвижим, на земле // Пред
вами с смертью на челе, // Он постепенно костенеет, // Когда он глух и молчалив // На ваш отчаянный призыв?
Стихи на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда
вы удалились, // Весны моей златые дни? //
Что день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и тьмы приход!
За
что ж виновнее Татьяна? // За то ль,
что в милой простоте // Она не ведает обмана // И верит избранной мечте? // За то ль,
что любит без искусства, // Послушная влеченью чувства, //
Что так доверчива она, //
Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом и волею живой, // И своенравной головой, // И сердцем пламенным и нежным? // Ужели не простите ей //
Вы легкомыслия страстей?
Стремит Онегин?
Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он.
Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на руку щекой.