Неточные совпадения
— Черт с ним! Попадется, скажи ему, заберу. Чтоб утекал отсюда. Подводите, дьяволы. Пошлют искать — все одно возьму. Не спрашивают — ваше счастье, ночуйте. Я не за тем. Беги наверх, скажи им, дуракам, чтобы
в окна не сигали, а то с третьего этажа убьются еще! А я наверх, он
дома?
Я, конечно, был очень рад сделать это для Глеба Ивановича, и мы
в восьмом часу вечера (это было
в октябре) подъехали к Солянке. Оставив извозчика, пешком пошли по грязной площади, окутанной осенним туманом, сквозь который мерцали тусклые
окна трактиров и фонарики торговок-обжорок. Мы остановились на минутку около торговок, к которым подбегали полураздетые оборванцы, покупали зловонную пищу, причем непременно ругались из-за копейки или куска прибавки, и, съев, убегали
в ночлежные
дома.
В домах без крыш,
окон и дверей продолжал ютиться самый оголтелый люд.
Самым страшным был выходящий с Грачевки на Цветной бульвар Малый Колосов переулок, сплошь занятый полтинными, последнего разбора публичными
домами. Подъезды этих заведений, выходящие на улицу, освещались обязательным красным фонарем, а
в глухих дворах ютились самые грязные тайные притоны проституции, где никаких фонарей не полагалось и где
окна завешивались изнутри.
Мосолов умер
в 1914 году. Он пожертвовал
в музей драгоценную коллекцию гравюр и офортов, как своей работы, так и иностранных художников. Его тургеневскую фигуру помнят старые москвичи, но редко кто удостаивался бывать у него. Целые дни он проводил
в своем
доме за работой, а иногда отдыхал с трубкой на длиннейшем черешневом чубуке у
окна, выходившего во двор, где помещался
в восьмидесятых годах гастрономический магазин Генералова.
Его отводят
в одну из камер, маленькие
окна которой прямо глядят на генерал-губернаторский
дом, но снаружи сквозь них ничего не видно: сверх железной решетки
окна затянуты частой проволочной сеткой, заросшей пылью.
После вечерней «зари» и до утренней генералов лишают церемониала отдания чести. Солдаты дремлют
в караульном
доме, только сменяясь по часам, чтобы стеречь арестантов на двух постах: один под
окнами «клоповника», а другой под
окнами гауптвахты, выходящими тоже во двор, где содержались
в отдельных камерах арестованные офицеры.
Уже много лет спустя его сын, продолжавший отцовское дело, воздвиг на месте двухэтажного
дома тот большой, что стоит теперь, и отделал его на заграничный манер, устроив
в нем знаменитую некогда «филипповскую кофейную» с зеркальными
окнами, мраморными столиками и лакеями
в смокингах…
Все успокоилось. Вдруг у
дома появился полицмейстер
в сопровождении жандармов и казаков, которые спешились
в Глинищевском переулке и совершенно неожиданно дали два залпа
в верхние этажи пятиэтажного
дома, выходящего
в переулок и заселенного частными квартирами. Фабричный же корпус, из
окон которого кидали кирпичами, а по сообщению городовых, даже стреляли (что и заставило их перед этим бежать), находился внутри двора.
На вид это был неизменно самый грязный
дом в столице, с облупленной штукатуркой, облезлый, с никогда не мывшимися
окнами, закоптелыми изнутри.
По другую сторону Тверской стоял за решеткой пустовавший огромный
дом, выстроенный еще при Екатерине II вельможей Прозоровским и
в сороковых годах очутившийся
в руках богатого помещика Гурьева, который его окончательно забросил.
Дом стоял с выбитыми
окнами и провалившейся крышей. Впоследствии,
в восьмидесятых годах,
в этом
доме был «Пушкинский театр» Бренко.
Такие слухи упорно носились по Москве. Прохожие по ночам слышали раздававшиеся
в доме вой, грохот ржавого железа, а иногда на улицу вылетали из
дома кирпичи, а сквозь разбитые
окна многие видели белое привидение.
Благодаря ей и верхнюю, чистую часть
дома тоже называли «дыра». Под верхним трактиром огромный подземный подвал, куда ведет лестница больше чем
в двадцать ступеней. Старинные своды невероятной толщины — и ни одного
окна. Освещается газом. По сторонам деревянные каютки — это «каморки», полутемные и грязные. Посередине стол, над которым мерцает
в табачном дыме газовый рожок.
Из маленьких ресторанов была интересна на Кузнецком мосту
в подвале
дома Тверского подворья «Венеция». Там
в отдельном зальце с запиравшеюся дверью собирались деды нашей революции. И удобнее места не было:
в одиннадцать часов ресторан запирался, публика расходилась — и тут-то и начинались дружеские беседы
в этом небольшом с завешенными
окнами зале.
Погребок торговал через заднюю дверь всю ночь. Этот оригинальной архитектуры
дом был окрашен
в те времена
в густой темно-серый цвет. Огромные
окна бельэтажа, какие-то выступы, а
в углублениях высокие чугунные решетчатые лестницы — вход
в дом. Подъездов и вестибюлей не было.
Посредине
дома — глухие железные ворота с калиткой всегда на цепи, у которой день и ночь дежурили огромного роста, здоровенные дворники. Снаружи
дом, украшенный вывесками торговых заведений, был
в полном порядке. Первый и второй этажи сверкали огромными
окнами богато обставленных магазинов. Здесь были модная парикмахерская Орлова, фотография Овчаренко, портной Воздвиженский. Верхние два этажа с незапамятных времен были заняты меблированными комнатами Чернышевой и Калининой, почему и назывались «Чернышами».
Неточные совпадения
И постепенно
в усыпленье // И чувств и дум впадает он, // А перед ним воображенье // Свой пестрый мечет фараон. // То видит он: на талом снеге, // Как будто спящий на ночлеге, // Недвижим юноша лежит, // И слышит голос: что ж? убит. // То видит он врагов забвенных, // Клеветников и трусов злых, // И рой изменниц молодых, // И круг товарищей презренных, // То сельский
дом — и у
окна // Сидит она… и всё она!..
У нас теперь не то
в предмете: // Мы лучше поспешим на бал, // Куда стремглав
в ямской карете // Уж мой Онегин поскакал. // Перед померкшими
домами // Вдоль сонной улицы рядами // Двойные фонари карет // Веселый изливают свет // И радуги на снег наводят; // Усеян плошками кругом, // Блестит великолепный
дом; // По цельным
окнам тени ходят, // Мелькают профили голов // И дам и модных чудаков.
Недвижим он лежал, и странен // Был томный мир его чела. // Под грудь он был навылет ранен; // Дымясь, из раны кровь текла. // Тому назад одно мгновенье //
В сем сердце билось вдохновенье, // Вражда, надежда и любовь, // Играла жизнь, кипела кровь; // Теперь, как
в доме опустелом, // Всё
в нем и тихо и темно; // Замолкло навсегда оно. // Закрыты ставни,
окна мелом // Забелены. Хозяйки нет. // А где, Бог весть. Пропал и след.
С каждым годом притворялись
окна в его
доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал
в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались
в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука
в подвалах превратилась
в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались
в пыль.
Все, что ни есть, все, что ни видит он: и лавчонка против его
окон, и голова старухи, живущей
в супротивном
доме, подходящей к
окну с коротенькими занавесками, — все ему гадко, однако же он не отходит от
окна.