Неточные совпадения
— Черт с ним! Попадется, скажи ему, заберу. Чтоб утекал отсюда. Подводите, дьяволы. Пошлют искать — все одно возьму. Не спрашивают — ваше счастье, ночуйте. Я не за тем. Беги наверх, скажи им, дуракам, чтобы в
окна не сигали, а то с третьего этажа убьются еще! А я наверх, он
дома?
Я, конечно, был очень рад сделать это для Глеба Ивановича, и мы в восьмом часу вечера (это было в октябре) подъехали к Солянке. Оставив извозчика, пешком пошли по грязной площади, окутанной осенним туманом, сквозь который мерцали тусклые
окна трактиров и фонарики торговок-обжорок. Мы остановились на минутку около торговок, к которым подбегали полураздетые оборванцы, покупали зловонную пищу, причем непременно ругались из-за копейки или куска прибавки, и, съев, убегали в ночлежные
дома.
Рядом с ним
дом Буниных — тоже теперь сверкает
окнами…
В
домах без крыш,
окон и дверей продолжал ютиться самый оголтелый люд.
Самым страшным был выходящий с Грачевки на Цветной бульвар Малый Колосов переулок, сплошь занятый полтинными, последнего разбора публичными
домами. Подъезды этих заведений, выходящие на улицу, освещались обязательным красным фонарем, а в глухих дворах ютились самые грязные тайные притоны проституции, где никаких фонарей не полагалось и где
окна завешивались изнутри.
Мосолов умер в 1914 году. Он пожертвовал в музей драгоценную коллекцию гравюр и офортов, как своей работы, так и иностранных художников. Его тургеневскую фигуру помнят старые москвичи, но редко кто удостаивался бывать у него. Целые дни он проводил в своем
доме за работой, а иногда отдыхал с трубкой на длиннейшем черешневом чубуке у
окна, выходившего во двор, где помещался в восьмидесятых годах гастрономический магазин Генералова.
Его отводят в одну из камер, маленькие
окна которой прямо глядят на генерал-губернаторский
дом, но снаружи сквозь них ничего не видно: сверх железной решетки
окна затянуты частой проволочной сеткой, заросшей пылью.
После вечерней «зари» и до утренней генералов лишают церемониала отдания чести. Солдаты дремлют в караульном
доме, только сменяясь по часам, чтобы стеречь арестантов на двух постах: один под
окнами «клоповника», а другой под
окнами гауптвахты, выходящими тоже во двор, где содержались в отдельных камерах арестованные офицеры.
— Едешь по деревне, видишь,
окна в
домах заколочены, — это значит, что пожарники на промысел пошли целой семьей, а в деревне и следов пожара нет!
Уже много лет спустя его сын, продолжавший отцовское дело, воздвиг на месте двухэтажного
дома тот большой, что стоит теперь, и отделал его на заграничный манер, устроив в нем знаменитую некогда «филипповскую кофейную» с зеркальными
окнами, мраморными столиками и лакеями в смокингах…
Все успокоилось. Вдруг у
дома появился полицмейстер в сопровождении жандармов и казаков, которые спешились в Глинищевском переулке и совершенно неожиданно дали два залпа в верхние этажи пятиэтажного
дома, выходящего в переулок и заселенного частными квартирами. Фабричный же корпус, из
окон которого кидали кирпичами, а по сообщению городовых, даже стреляли (что и заставило их перед этим бежать), находился внутри двора.
На вид это был неизменно самый грязный
дом в столице, с облупленной штукатуркой, облезлый, с никогда не мывшимися
окнами, закоптелыми изнутри.
То всю ночь сверкали
окна огнями и
дом гудел музыкой на свадьбах и купеческих балах, привлекая публику с бульваров к своим
окнам, то из него доносились басы протодьяконов, возглашавших «вечную память».
По другую сторону Тверской стоял за решеткой пустовавший огромный
дом, выстроенный еще при Екатерине II вельможей Прозоровским и в сороковых годах очутившийся в руках богатого помещика Гурьева, который его окончательно забросил.
Дом стоял с выбитыми
окнами и провалившейся крышей. Впоследствии, в восьмидесятых годах, в этом
доме был «Пушкинский театр» Бренко.
Такие слухи упорно носились по Москве. Прохожие по ночам слышали раздававшиеся в
доме вой, грохот ржавого железа, а иногда на улицу вылетали из
дома кирпичи, а сквозь разбитые
окна многие видели белое привидение.
После перестройки Малкиеля
дом Белосельских прошел через много купеческих рук. Еще Малкиель совершенно изменил фасад, и
дом потерял вид старинного дворца. Со времени Малкиеля весь нижний этаж с зеркальными
окнами занимал огромный магазин портного Корпуса, а бельэтаж — богатые квартиры. Внутренность роскошных зал была сохранена. Осталась и беломраморная лестница, и выходивший на парадный двор подъезд, еще помнивший возок Марии Волконской.
Благодаря ей и верхнюю, чистую часть
дома тоже называли «дыра». Под верхним трактиром огромный подземный подвал, куда ведет лестница больше чем в двадцать ступеней. Старинные своды невероятной толщины — и ни одного
окна. Освещается газом. По сторонам деревянные каютки — это «каморки», полутемные и грязные. Посередине стол, над которым мерцает в табачном дыме газовый рожок.
Из маленьких ресторанов была интересна на Кузнецком мосту в подвале
дома Тверского подворья «Венеция». Там в отдельном зальце с запиравшеюся дверью собирались деды нашей революции. И удобнее места не было: в одиннадцать часов ресторан запирался, публика расходилась — и тут-то и начинались дружеские беседы в этом небольшом с завешенными
окнами зале.
Погребок торговал через заднюю дверь всю ночь. Этот оригинальной архитектуры
дом был окрашен в те времена в густой темно-серый цвет. Огромные
окна бельэтажа, какие-то выступы, а в углублениях высокие чугунные решетчатые лестницы — вход в
дом. Подъездов и вестибюлей не было.
Посредине
дома — глухие железные ворота с калиткой всегда на цепи, у которой день и ночь дежурили огромного роста, здоровенные дворники. Снаружи
дом, украшенный вывесками торговых заведений, был в полном порядке. Первый и второй этажи сверкали огромными
окнами богато обставленных магазинов. Здесь были модная парикмахерская Орлова, фотография Овчаренко, портной Воздвиженский. Верхние два этажа с незапамятных времен были заняты меблированными комнатами Чернышевой и Калининой, почему и назывались «Чернышами».
Неточные совпадения
И постепенно в усыпленье // И чувств и дум впадает он, // А перед ним воображенье // Свой пестрый мечет фараон. // То видит он: на талом снеге, // Как будто спящий на ночлеге, // Недвижим юноша лежит, // И слышит голос: что ж? убит. // То видит он врагов забвенных, // Клеветников и трусов злых, // И рой изменниц молодых, // И круг товарищей презренных, // То сельский
дом — и у
окна // Сидит она… и всё она!..
У нас теперь не то в предмете: // Мы лучше поспешим на бал, // Куда стремглав в ямской карете // Уж мой Онегин поскакал. // Перед померкшими
домами // Вдоль сонной улицы рядами // Двойные фонари карет // Веселый изливают свет // И радуги на снег наводят; // Усеян плошками кругом, // Блестит великолепный
дом; // По цельным
окнам тени ходят, // Мелькают профили голов // И дам и модных чудаков.
Недвижим он лежал, и странен // Был томный мир его чела. // Под грудь он был навылет ранен; // Дымясь, из раны кровь текла. // Тому назад одно мгновенье // В сем сердце билось вдохновенье, // Вражда, надежда и любовь, // Играла жизнь, кипела кровь; // Теперь, как в
доме опустелом, // Всё в нем и тихо и темно; // Замолкло навсегда оно. // Закрыты ставни,
окна мелом // Забелены. Хозяйки нет. // А где, Бог весть. Пропал и след.
С каждым годом притворялись
окна в его
доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Только одна половина его была озарена светом, исходившим из
окон; видна была еще лужа перед
домом, на которую прямо ударял тот же свет.