Неточные совпадения
Работая в «Русских ведомостях», я часто встречался с Глебом Ивановичем.
Не раз просиживали мы с ним подолгу и в компании и вдвоем, обедывали и вечера вместе проводили. Как-то Глеб Иванович обедал у меня, и за стаканом вина разговор пошел о трущобах.
Здесь жили профессионалы-нищие и разные мастеровые, отрущобившиеся окончательно. Больше портные, их звали «раками», потому что они, голые, пропившие последнюю рубаху, из своих нор никогда и никуда
не выходили.
Работали день и ночь, перешивая тряпье для базара, вечно с похмелья, в отрепьях, босые.
Потом сошелся с карманниками, стал «
работать» на Сухаревке и по вагонам конки, но сам в карманы никогда
не лазил, а только был «убегалой», то есть ему передавали кошелек, а он убегал.
И действительно, кимряки стали
работать по чести, о бумажных подметках вплоть до турецкой войны 1877–1878 годов
не слышно было.
Я попробовал спуститься, но шуба мешала, — а упускать случай дать интересную заметку в «Вечернюю Москву», в которой я тогда
работал,
не хотелось. Я сбросил шубу и в одном пиджаке спустился вниз.
И. Левитан, Голоушев, Богатов, Ягужинский и многие другие
работали не покладая рук. Бал удался — «среда» окрепла.
Входящие
не здороваются,
не мешают
работать, а проходят дальше, или в гостиную через зал, или направо в кабинет, украшенный картинами и безделушками.
В учениках у него всегда было
не меньше шести мальчуганов. И
работали по хозяйству и на посылушках, и краску терли, и крыши красили, но каждый вечер для них ставился натурщик, и они под руководством самого Грибкова писали с натуры.
Н. И. Струнников, сын крестьянина, пришел в город без копейки в кармане и добился своего
не легко. После С. И. Грибкова он поступил в Училище живописи и начал
работать по реставрации картин у известного московского парфюмера Брокара, владельца большой художественной галереи.
На кондитерскую Григория Ефимовича Елисеева это монпансье
работал кустарь Федя. Каждое утро, бывало, несет ему лоток монпансье, — он по-особому его делал, — половинка беленькая и красненькая, пестренькая, кроме него никто так делать
не умел, и в бумажках. После именин, что ли, с похмелья, вскочил он товар Елисееву нести.
Модные парикмахеры тогда очень хорошо
зарабатывали: таксы никакой
не было.
Большой угол занимал собачий рынок. Каких-каких собак здесь
не было! И борзые, и хортые, и псовые, и гончары всех сортов, и доги, и бульдоги, и всякая мохнатая и голая мелкота за пазухами у продавцов. Здесь
работали собачьи воры.
Они
работали и жили вместе со своими земляками и родственниками, видели, как они трудились, и сами
не отставали от них, а кое-какие чаевые за мелкие услуги давали им возможность кое-как, по-своему, развлекаться.
И построит ему Иона Павлыч, что надо, на многие годы, как он строил на всех банщиков. Он только на бани и
работает, и бани
не знали другого портного, как своего земляка.
— Что? Московским архитекторам строить бани? А почему Хлудовы этого
не сделали? Почему они выписали из Вены строителя… Эйбушиц, кажется? А он вовсе
не из крупных архитекторов… Там есть знаменитости покрупней. С московскими архитекторами я и
работать не буду. Надо создать нечто новое, великое, слить Восток и Запад в этом дворце!..
Сколько часов
работали половые, носясь по залам, с кухни и на кухню, иногда находящуюся внизу, а зал — в третьем этаже, и учесть нельзя. В некоторых трактирах
работали чуть
не по шестнадцати часов в сутки. Особенно трудна была служба в «простонародных» трактирах, где подавался чай — пять копеек пара, то есть чай и два куска сахару на одного, да и то заказчики экономили.
— Жалости подобно! Оно хоть и по закону, да
не по совести! Посадят человека в заключение, отнимут его от семьи, от детей малых, и вместо того, чтобы
работать ему, да, может, работой на ноги подняться, годами держат его зря за решеткой. Сидел вот молодой человек — только что женился, а на другой день посадили. А дело-то с подвохом было: усадил его богач-кредитор только для того, чтобы жену отбить. Запутал, запутал должника, а жену при себе содержать стал…
Мастеровые в будние дни начинали работы в шесть-семь часов утра и кончали в десять вечера. В мастерской портного Воздвиженского
работало пятьдесят человек. Женатые жили семьями в квартирах на дворе; а холостые с мальчиками-учениками ночевали в мастерских, спали на верстаках и на полу, без всяких постелей: подушка — полено в головах или свои штаны, если еще
не пропиты.
Мастера бросали работу, частью усаживались, как
работали, «ноги калачиком», на катке вокруг чашек, а кому
не хватало места, располагались стоя вместе с мальчиками и по очереди черпали большими деревянными ложками щи.
— Я совсем другой — а? Погоди, ты посмотри, что ты говоришь! Ты разбери-ка, как «другой»-то живет? «Другой» работает без устали, бегает, суетится, — продолжал Обломов, —
не поработает, так и не поест. «Другой» кланяется, «другой» просит, унижается… А я? Ну-ка, реши: как ты думаешь, «другой» я — а?
Неточные совпадения
Когда приходил к нему мужик и, почесавши рукою затылок, говорил: «Барин, позволь отлучиться на работу, пóдать
заработать», — «Ступай», — говорил он, куря трубку, и ему даже в голову
не приходило, что мужик шел пьянствовать.
— Кто, Михеев умер? — сказал Собакевич, ничуть
не смешавшись. — Это его брат умер, а он преживехонький и стал здоровее прежнего. На днях такую бричку наладил, что и в Москве
не сделать. Ему, по-настоящему, только на одного государя и
работать.
— И такой скверный анекдот, что сена хоть бы клок в целом хозяйстве! — продолжал Плюшкин. — Да и в самом деле, как прибережешь его? землишка маленькая, мужик ленив,
работать не любит, думает, как бы в кабак… того и гляди, пойдешь на старости лет по миру!
— Да ведь этим нечего останавливаться, что теперь
не надобны писаря: после будет надобность.
Работать нужно для потомства.
— Да я и строений для этого
не строю; у меня нет зданий с колоннами да фронтонами. Мастеров я
не выписываю из-за границы. А уж крестьян от хлебопашества ни за что
не оторву. На фабриках у меня
работают только в голодный год, всё пришлые, из-за куска хлеба. Этаких фабрик наберется много. Рассмотри только попристальнее свое хозяйство, то увидишь — всякая тряпка пойдет в дело, всякая дрянь даст доход, так что после отталкиваешь только да говоришь:
не нужно.