Неточные совпадения
На другой день после приезда в Москву мне пришлось из Лефортова отправиться в Хамовники, в Теплый переулок. Денег в кармане в обрез: два двугривенных да медяки. А погода такая, что сапог больше изорвешь. Обледенелые нечищеные тротуары да талый снег
на огромных булыгах.
Зима еще не устоялась.
Нищенствуя, детям приходилось снимать
зимой обувь и отдавать ее караульщику за углом, а самим босиком метаться по снегу около выходов из трактиров и ресторанов. Приходилось добывать деньги всеми способами, чтобы дома, вернувшись без двугривенного, не быть избитым. Мальчишки, кроме того, стояли «
на стреме», когда взрослые воровали, и в то же время сами подучивались у взрослых «работе».
После пьяной ночи такой страховидный дядя вылезает из-под нар, просит в кредит у съемщика стакан сивухи, облекается в страннический подрясник, за плечи ранец, набитый тряпьем,
на голову скуфейку и босиком, иногда даже
зимой по снегу, для доказательства своей святости, шагает за сбором.
Три года водил за ручку Коську старик по
зимам на церковные паперти, а летом уходил с ним в Сокольники и дальше, в Лосиный остров по грибы и тем зарабатывал пропитание.
Целый день полуголодный, босой или в рваных опорках
зимой, видит малый
на улицах вольных ребятишек и пристает к ним…
— Какое! Всю
зиму на Хитровке околачивался… болел… Марк Афанасьев подкармливал. А в четверг пофартило, говорят, в Гуслицах с кем-то купца пришил… Как одну копейку шесть больших отдал. Цапля метал… Архивариус метал. Резал Назаров.
— Эге! Хватился! Только и остался портрет отца, и то я его этой
зимой на Сухаревке купил.
— Это что, толпа — баранье стадо. Куда козел, туда и она. Куда хочешь повернешь. А вот
на Сухаревке попробуй! Мужику в одиночку втолкуй, какому-нибудь коблу лесному, а еще труднее — кулугуру степному, да заставь его в лавку зайти, да уговори его ненужное купить. Это, брат, не с толпой под Девичьим, а в сто раз потруднее! А у меня за тридцать лет
на Сухаревке никто мимо лавки не прошел. А ты — толпа. Толпу…
зимой купаться уговорю!
Летом с пяти, а
зимой с семи часов вся квартира
на ногах. Закусив наскоро, хозяйки и жильцы, перекидывая
на руку вороха разного барахла и сунув за пазуху туго набитый кошелек, грязные и оборванные, бегут
на толкучку,
на промысел. Это съемщики квартир, которые сами работают с утра до ночи. И жильцы у них такие же. Даже детишки вместе со старшими бегут
на улицу и торгуют спичками и папиросами без бандеролей, тут же сфабрикованными черт знает из какого табака.
В половине восьмидесятых годов выдалась бесснежная
зима.
На Масленице, когда вся Москва каталась
на санях, была настолько сильная оттепель, что мостовые оголились, и вместо саней экипажи и телеги гремели железными шинами по промерзшим камням — резиновых шин тогда не знали.
Это было самое прибыльное занятие, и за летнее время ученики часто обеспечивали свое существование
на целую
зиму. Ученики со средствами уезжали в Крым,
на Кавказ, а кто и за границу, но таких было слишком мало. Все, кто не скапливал за лето каких-нибудь грошовых сбережений, надеялись только
на продажу своих картин.
Автомобиль бешено удирал от пожарного обоза, запряженного отличными лошадьми. Пока не было телефонов, пожары усматривали с каланчи пожарные. Тогда не было еще небоскребов, и вся Москва была видна с каланчи как
на ладони.
На каланче, под шарами, ходил день и ночь часовой. Трудно приходилось этому «высокопоставленному» лицу в бурю-непогоду, особенно в мороз
зимой, а летом еще труднее: солнце печет, да и пожары летом чаще, чем
зимой, — только гляди, не зевай! И ходит он кругом и «озирает окрестности».
А тогда в особенности: полазь-ка по крышам
зимой, в гололедицу, когда из разорванных рукавов струями бьет вода, когда толстое сукно куртки и штанов (и сухое-то не согнешь) сделается как лубок, а неуклюжие огромные сапожищи,
на железных гвоздях для прочности, сделаются как чугунные.
Кроме того, — железных дорог тогда еще не было, — по
зимам шли обозы с его сухарями, калачами и сайками,
на соломе испеченными, даже в Сибирь. Их как-то особым способом, горячими, прямо из печи, замораживали, везли за тысячу верст, а уже перед самой едой оттаивали — тоже особым способом, в сырых полотенцах, — и ароматные, горячие калачи где-нибудь в Барнауле или Иркутске подавались
на стол с пылу, с жару.
Зимой с ушатом
на санках, а летом с ведрами
на коромысле…
Хозяева вставали в семь часов пить чай. Оба злые. Хозяин чахоточный. Били чем попало и за все, — все не так. Пороли розгами, привязавши к скамье. Раз после розог два месяца в больнице лежал — загноилась спина… Раз выкинули
зимой на улицу и дверь заперли. Три месяца в больнице в горячке лежал…
Были тут и старики с седыми усами в дорогих расстегнутых пальто, из-под которых виднелся серебряный пояс
на чекмене. Это — борзятники, москвичи, по
зимам живущие в столице, а летом в своих имениях; их с каждым годом делалось меньше. Псовая охота, процветавшая при крепостном праве, замирала. Кое-где еще держали псарни, но в маленьком масштабе.
По
зимам охотники съезжались в Москву
на собачью выставку отовсюду и уже обязательно бывали
на Трубе. Это место встреч провинциалов с москвичами. С рынка они шли в «Эрмитаж» обедать и заканчивать день или, вернее сказать, ночь у «Яра» с цыганскими хорами, «по примеру своих отцов».
Льва Голицына тоже недолюбливали в Английском клубе за его резкие и нецензурные по тому времени (начало восьмидесятых годов) речи. Но Лев Голицын никого не боялся. Он ходил всегда,
зиму и лето, в мужицком бобриковом широченном армяке, и его огромная фигура обращала внимание
на улицах.
На поминовенных обедах в холодную
зиму кондитер не топил помещение.
Летом в телегу, а
зимой в сани-розвальни запрягает Петр Кирсаныч немудрого старого мерина, выносит с десяток больших мешков, садится
на них, а за кучера — десятилетний внучек.
До женитьбы он часто бывал в Москве — летом
на скачках,
зимой на балах и обедах, но к Вере Ивановне — «ни шагу», хотя она его, через своих друзей, старалась всячески привлечь в свиту своих ухаживателей.
Последние годы жизни он провел в странноприимном доме Шереметева,
на Сухаревской площади, где у него была комната. В ней он жил по
зимам, а летом — в Кускове, где Шереметев отдал в его распоряжение «Голландский домик».
Извозчик в трактире и питается и согревается. Другого отдыха, другой еды у него нет. Жизнь всухомятку. Чай да требуха с огурцами. Изредка стакан водки, но никогда — пьянства. Раза два в день, а в мороз и три, питается и погреется
зимой или высушит
на себе мокрое платье осенью, и все это удовольствие стоит ему шестнадцать копеек: пять копеек чай,
на гривенник снеди до отвала, а копейку дворнику за то, что лошадь напоит да у колоды приглядит.
Зимой мерзли
на стоянках и вместе согревались в скачке
на гору.
Неточные совпадения
Грозит беда великая // И в нынешнем году: //
Зима стояла лютая, // Весна стоит дождливая, // Давно бы сеять надобно, // А
на полях — вода!
А
зиму разговаривал //
На печке сам с собой.
Как велено, так сделано: // Ходила с гневом
на сердце, // А лишнего не молвила // Словечка никому. //
Зимой пришел Филиппушка, // Привез платочек шелковый // Да прокатил
на саночках // В Екатеринин день, // И горя словно не было! // Запела, как певала я // В родительском дому. // Мы были однолеточки, // Не трогай нас — нам весело, // Всегда у нас лады. // То правда, что и мужа-то // Такого, как Филиппушка, // Со свечкой поискать…
— Нет, я и так в Москве танцовала больше
на вашем одном бале, чем всю
зиму в Петербурге, — сказала Анна, оглядываясь
на подле нее стоявшего Вронского. — Надо отдохнуть перед дорогой.
Вронский был в эту
зиму произведен в полковники, вышел из полка и жил один. Позавтракав, он тотчас же лег
на диван, и в пять минут воспоминания безобразных сцен, виденных им в последние дни, перепутались и связались с представлением об Анне и мужике-обкладчике, который играл важную роль
на медвежьей охоте; и Вронский заснул. Он проснулся в темноте, дрожа от страха, и поспешно зажег свечу. ― «Что такое?