Неточные совпадения
К десяти часам утра я был уже под сретенской каланчой,
в кабинете пристава Ларепланда. Я с ним был хорошо знаком и не раз получал от него сведения для газет. У него была одна слабость. Бывший кантонист, десятки лет прослужил
в московской полиции, дошел
из городовых до участкового, получил чин коллежского асессора и был счастлив, когда его называли капитаном, хотя носил погоны гражданского ведомства.
В последние годы, когда А. К. Саврасов уже окончательно спился, он иногда появлялся
в грибковской мастерской
в рубище. Ученики радостно встречали знаменитого художника и вели его прямо
в кабинет к С. И. Грибкову. Друзья обнимались, а потом А. К. Саврасова отправляли с кем-нибудь
из учеников
в баню к Крымскому мосту, откуда он возвращался подстриженный, одетый
в белье и платье Грибкова, и начиналось вытрезвление.
И сразу успех неслыханный. Дворянство так и хлынуло
в новый французский ресторан, где, кроме общих зал и
кабинетов, был белый колонный зал,
в котором можно было заказывать такие же обеды, какие делал Оливье
в особняках у вельмож. На эти обеды также выписывались деликатесы из-за границы и лучшие вина с удостоверением, что этот коньяк
из подвалов дворца Людовика XVI, и с надписью «Трианон».
Так было до начала девяностых годов. Тогда еще столбовое барство чуралось выскочек
из чиновного и купеческого мира. Те пировали
в отдельных
кабинетах.
«Эрмитаж» стал давать огромные барыши — пьянство и разгул пошли вовсю. Московские «именитые» купцы и богатеи посерее шли прямо
в кабинеты, где сразу распоясывались… Зернистая икра подавалась
в серебряных ведрах, аршинных стерлядей на уху приносили прямо
в кабинеты, где их и закалывали… И все-таки спаржу с ножа ели и ножом резали артишоки.
Из кабинетов особенно славился красный,
в котором московские прожигатели жизни ученую свинью у клоуна Таити съели…
Вход
в ресторан был строгий: лестница
в коврах, обставленная тропическими растениями, внизу швейцары, и ходили сюда завтракать
из своих контор главным образом московские немцы. После спектаклей здесь собирались артисты Большого и Малого театров и усаживались
в двух небольших
кабинетах.
В одном
из них председательствовал певец А. И. Барцал, а
в другом — литератор, историк театра
В. А. Михайловский — оба бывшие посетители закрывшегося Артистического кружка.
Это был самый степенный
из всех московских трактиров, кутежей
в нем не было никогда. Если уж какая-нибудь компания и увлечется лишней чаркой водки благодаря «хренку с уксусом» и горячей ветчине, то вовремя перебирается
в кабинеты к Бубнову или
в «Славянский базар», а то и прямо к «Яру».
Ход
из номеров был прямо
в ресторан, через коридор отдельных
кабинетов.
Пари иногда доходили до нескольких тысяч рублей. Фаворитами публики долгое время были выписанные
из Англии петухи мучника Ларионова, когда-то судившегося за поставку гнилой муки на армию, но на своих петухах опять выскочившего
в кружок богатеев, простивших ему прошлое «за удачную петушиную охоту». Эти бои оканчивались
в кабинетах и залах второго этажа трактира грандиознейшей попойкой.
Трактир «Балаклава» состоял
из двух низких, полутемных залов, а вместо
кабинетов в нем были две пещеры: правая и левая.
Остановились. Молодые люди сняли гроб и вместо кладбища, к великому удивлению гуляющей публики, внесли
в подъезд «Яра» и, никем не остановленные, прошли
в самый большой
кабинет, занятый молодыми людьми. Вставшего
из гроба, сняв саван, под которым был модный сюртук, встретили бокалами шампанского.
Неточные совпадения
Из гостиной отворена <была дверь
в кабинет хозяина>;
Кабинет его была комната ни большая, ни маленькая; стояли
в ней: большой письменный стол перед диваном, обитым клеенкой, бюро, шкаф
в углу и несколько стульев — всё казенной мебели,
из желтого отполированного дерева.
— Чего вам? — сказал он, придерживаясь одной рукой за дверь
кабинета и глядя на Обломова,
в знак неблаговоления, до того стороной, что ему приходилось видеть барина вполглаза, а барину видна была только одна необъятная бакенбарда,
из которой так и ждешь, что вылетят две-три птицы.
Войдя
в кабинет с записками
в руке и с приготовленной речью
в голове, он намеревался красноречиво изложить перед папа все несправедливости, претерпенные им
в нашем доме; но когда он начал говорить тем же трогательным голосом и с теми же чувствительными интонациями, с которыми он обыкновенно диктовал нам, его красноречие подействовало сильнее всего на него самого; так что, дойдя до того места,
в котором он говорил: «как ни грустно мне будет расстаться с детьми», он совсем сбился, голос его задрожал, и он принужден был достать
из кармана клетчатый платок.
В это время внизу,
в маленьком
кабинете князя, происходила одна
из часто повторявшихся между родителями сцен за любимую дочь.