Неточные совпадения
А
в «Кулаковку»
полиция и не совалась.
Это замаскированный вход
в тайник под землей, куда не то что
полиция — сам черт не полезет.
—
В «Утюге» кого-то пришили. За
полицией побежали…
Как-то
полиция арестовала Степку и отправила
в пересыльную, где его заковали
в кандалы. Смотритель предложил ему...
А раз Сашка Кочерга наткнулась на
полицию, и ее отправили
в участок, а оттуда к Ольге Петровне, которая ее знала хорошо, на перевязку.
У Григорьева была большая прекрасная библиотека, составленная им исключительно на Сухаревке. Сын его, будучи студентом, участвовал
в революции.
В 1905 году он был расстрелян царскими войсками. Тело его нашли на дворе Пресненской части,
в груде трупов. Отец не пережил этого и умер. Надо сказать, что и ранее Григорьев считался неблагонадежным и иногда открыто воевал с
полицией и ненавидел сыщиков…
Настоящих сыщиков до 1881 года не было, потому что сыскная
полиция как учреждение образовалась только
в 1881 году.
Вдруг индейца нашли убитым
в квартире. Все было снаружи
в порядке: следов грабежа не видно.
В углу, на столике, стоял аршинный Будда литого золота; замки не взломаны. Явилась
полиция для розысков преступников. Драгоценности целыми сундуками направили
в хранилище Сиротского суда: бриллианты, жемчуг, золото, бирюза — мерами! Напечатали объявление о вызове наследников. Заторговала Сухаревка! Бирюзу горстями покупали, жемчуг… бриллианты…
Дело о задушенном индейце
в воду кануло, никого не нашли. Наконец года через два явился законный наследник — тоже индеец, но одетый по-европейски. Он приехал с деньгами, о наследстве не говорил, а цель была одна — разыскать убийц дяди. Его сейчас же отдали на попечение
полиции и Смолина.
Полиция не смела пикнуть перед генералом, и вскоре дом битком набился сбежавшимися отовсюду ворами и бродягами, которые
в Москве орудовали вовсю и носили плоды ночных трудов своих скупщикам краденого, тоже ютившимся
в этом доме. По ночам пройти по Лубянской площади было рискованно.
Обитатели «Шиповской крепости» делились на две категории:
в одной — беглые крепостные, мелкие воры, нищие, сбежавшие от родителей и хозяев дети, ученики и скрывшиеся из малолетнего отделения тюремного замка, затем московские мещане и беспаспортные крестьяне из ближних деревень. Все это развеселый пьяный народ, ищущий здесь убежища от
полиции.
И вот, когда
полиция после полуночи окружила однажды дом для облавы и заняла входы,
в это время возвращавшиеся с ночной добычи «иваны» заметили неладное, собрались
в отряды и ждали
в засаде. Когда
полиция начала врываться
в дом, они, вооруженные, бросились сзади на
полицию, и началась свалка.
Полиция, ворвавшаяся
в дом, встретила сопротивление портяночников изнутри и налет «Иванов» снаружи. Она позорно бежала, избитая и израненная, и надолго забыла о новой облаве.
Трактир Полякова продолжал процветать, пока не разогнали Шиповку. Но это сделала не
полиция. Дом после смерти слишком человеколюбивого генерала Шилова приобрело императорское человеколюбивое общество и весьма не человеколюбиво принялось оно за старинных вольных квартирантов. Все силы
полиции и войска, которые были вызваны
в помощь ей, были поставлены для осады неприступной крепости. Старики, помнящие эту ночь, рассказывали так...
Здесь жили женщины, совершенно потерявшие образ человеческий, и их «коты», скрывавшиеся от
полиции, такие, которым даже рискованно было входить
в ночлежные дома Хитровки.
Тогда содержательницы притонов считались самыми благонамеренными
в политическом отношении и пользовались особым попустительством
полиции, щедро ими оплачиваемой, а охранное отделение не считало их «опасными для государственного строя» и даже покровительствовало им вплоть до того, что содержатели притонов и «мельниц» попадали
в охрану при царских проездах.
К десяти часам утра я был уже под сретенской каланчой,
в кабинете пристава Ларепланда. Я с ним был хорошо знаком и не раз получал от него сведения для газет. У него была одна слабость. Бывший кантонист, десятки лет прослужил
в московской
полиции, дошел из городовых до участкового, получил чин коллежского асессора и был счастлив, когда его называли капитаном, хотя носил погоны гражданского ведомства.
— Обещались, Владимир Алексеевич, а вот
в газете-то что написали? Хорошо, что никто внимания не обратил, прошло пока… А ведь как ясно — Феньку все знают за полковницу, а барона по имени-отчеству целиком назвали, только фамилию другую поставили, его ведь вся
полиция знает, он даже прописанный. Главное вот барон…
В Богословском (Петровском) переулке с 1883 года открылся театр Корша. С девяти вечера отовсюду поодиночке начинали съезжаться извозчики, становились
в линию по обеим сторонам переулка, а не успевшие занять место вытягивались вдоль улицы по правой ее стороне, так как левая была занята лихачами и парными «голубчиками», платившими городу за эту биржу крупные суммы. «Ваньки», желтоглазые погонялки — эти извозчики низших классов, а также кашники, приезжавшие
в столицу только на зиму, платили «халтуру»
полиции.
…Ехали бояре с папиросками
в зубах.
Местная
полиция на улице была…
Они выплывают во время уж очень крупных скандалов и бьют направо и налево, а
в помощь им всегда становятся завсегдатаи — «болдохи», которые дружат с ними, как с нужными людьми, с которыми «дело делают» по сбыту краденого и пользуются у них приютом, когда опасно ночевать
в ночлежках или
в своих «хазах». Сюда же никакая
полиция никогда не заглядывала, разве только городовые из соседней будки, да и то с самыми благими намерениями — получить бутылку водки.
Тогда
полиция не заглядывала сюда, да и после, когда уже существовала сыскная
полиция, обходов никаких не было, да они ни к чему бы и не повели — под домом были подземные ходы, оставшиеся от водопровода, устроенного еще
в екатерининские времена.
Особенно же славились ужины, на которые съезжалась кутящая Москва после спектаклей. Залы наполняли фраки, смокинги, мундиры и дамы
в открытых платьях, сверкавших бриллиантами. Оркестр гремел на хорах, шампанское рекой… Кабинеты переполнены. Номера свиданий торговали вовсю! От пяти до двадцати пяти рублей за несколько часов. Кого-кого там не перебывало! И все держалось
в секрете;
полиция не мешалась
в это дело — еще на начальство там наткнешься!
— Нет, вы видели подвальную, ее мы уже сломали, а под ней еще была, самая страшная:
в одном ее отделении картошка и дрова лежали, а другая половина была наглухо замурована… Мы и сами не знали, что там помещение есть. Пролом сделали, и наткнулись мы на дубовую, железом кованную дверь. Насилу сломали, а за дверью — скелет человеческий… Как сорвали дверь — как загремит, как цепи звякнули… Кости похоронили.
Полиция приходила, а пристав и цепи унес куда-то.
Бывали, конечно, и настоящие пострадавшие от пожара люди, с подлинными свидетельствами от волости, а иногда и от уездной
полиции, но таких
в полицейских протоколах называли «погорелыциками», а фальшивых — «пожарниками».
«Играющие» тогда уже стало обычным словом, чуть ли не характеризующим сословие, цех, дающий, так сказать, право жительства
в Москве. То и дело
полиции при арестах приходилось довольствоваться ответами на вопрос о роде занятий одним словом: «играющий».
На двор согнали рабочих, мальчиков, дворников и метельщиков, но
полиция не верила удостоверениям старших служащих, что все вышли, и приказала стрелять
в окна седьмого этажа фабричного корпуса…
Испуганные небывалым происшествием, москвичи толпились на углу Леонтьевского переулка, отгороженные от Тверской цепью полицейских. На углу против булочной Филиппова, на ступеньках крыльца у запертой двери бывшей парикмахерской Леона Эмбо, стояла кучка любопытных, которым податься было некуда:
в переулке давка, а на Тверской —
полиция и войска. На верхней ступеньке, у самой двери невольно обращал на себя внимание полным спокойствием красивый брюнет с большими седеющими усами.
Я видел, как упало несколько человек, видел, как толпа бросилась к Страстному и как
в это время
в открывшихся дверях голицынского магазина появилась
в одном сюртуке, с развевающейся седой гривой огромная фигура владельца. Он кричал на
полицию и требовал, чтобы раненых несли к нему на перевязку.
Когда
полиция стала стучать
в двери, он запер магазин на ключ и крикнул...
Через черный ход он выпустил затем всех, кому опасно было попадаться
в руки
полиции, и на другой день
в «говорильне» клуба возмущался действиями властей.
Люднее стало
в клубе, особенно
в картежных комнатах, так как единственно Английский клуб пользовался правом допускать у себя азартные игры, тогда строго запрещенные
в других московских клубах, где игра шла тайно.
В Английский клуб, где почетным старшиной был генерал-губернатор, а обер-полицмейстер — постоянным членом,
полиция не смела и нос показать.
Постановив на сходке наказать «Московские ведомости» «кошачьим концертом», толпы студентов неожиданно для
полиции выросли на Нарышкинском сквере, перед окнами газеты, и начался вой, писк, крики, ругань, и полетели
в окна редактора разные пахучие предметы, вроде гнилых огурцов и тухлых яиц.
Явилась
полиция, прискакал из соседних казарм жандармский дивизион, и начался разгон демонстрантов. Тут уже
в окна газеты полетели и камни, зазвенели стекла…
Посредине бульвара конные жандармы носились за студентами. Работали с одной стороны нагайками, а с другой — палками и камнями. По бульвару метались лошади без всадников, а соседние улицы переполнились любопытными. Свалка шла вовсю: на помощь
полиции были вызваны казаки, они окружили толпу и под усиленным конвоем повели
в Бутырскую тюрьму. «Ляпинка» — описанное выше общежитие студентов Училища живописи — вся сплошь высыпала на бульвар.
Никогда не были так шумны московские улицы, как ежегодно
в этот день. Толпы студентов до поздней ночи ходили по Москве с песнями, ездили, обнявшись, втроем и вчетвером на одном извозчике и горланили. Недаром во всех песенках рифмуется: «спьяна» и «Татьяна»! Это был беззаботно-шумный, гулящий день. И
полиция, — такие она имела расчеты и указания свыше, —
в этот день студентов не арестовывала. Шпикам тоже было приказано не попадаться на глаза студентам.
Полиция сделала засаду. Во дворе были задержаны два оборванца, и
в одном из них квартальный узнал своего «крестника», которого он не раз порол по заказу княгининого управляющего.
Раз только
в жизни
полиция навязала богатым братьям два билета на благотворительный спектакль
в Большом театре, на «Демона». Алексей взял с собой Леньку-конюха.
Пили и ели потому, что дешево, и никогда
полиция не заглянет, и скандалы кончаются тут же, а купцу главное, чтобы «сокровенно» было. Ни
в одном трактире не было такого гвалта, как
в бубновской «дыре».
Еще задолго до 1905 года уютные и сокровенные от надзора
полиции кабинеты «Голубятни» служили местом сходок и встреч тогдашних революционеров, а
в 1905 году там бывали огромные митинги.
И является поверенный кредитора с
полицией к только что начинающему оживать должнику и ввергает его снова
в «яму».
А то представитель конкурса, узнав об отлучке должника из долгового отделения, разыскивает его дома, врывается, иногда ночью,
в семейную обстановку и на глазах жены и детей вместе с
полицией сам везет его
в долговое отделение. Ловили должников на улицах,
в трактирах,
в гостях, даже при выходе из церкви!
В квартире номер сорок пять во дворе жил хранитель дома с незапамятных времен. Это был квартальный Карасев, из бывших городовых, любимец генерал-губернатора князя
В. А. Долгорукова, при котором он состоял неотлучным не то вестовым, не то исполнителем разных личных поручений.
Полиция боялась Карасева больше, чем самого князя, и потому
в дом Олсуфьева, что бы там ни делалось, не совала своего носа.
В 1905 году он был занят революционерами, обстреливавшими отсюда сперва
полицию и жандармов, а потом войска. Долго не могли взять его. Наконец, поздно ночью подошел большой отряд с пушкой. Предполагалось громить дом гранатами.
В трактире ярко горели огни. Войска окружили дом, приготовились стрелять, но парадная дверь оказалась незаперта. Разбив из винтовки несколько стекол, решили штурмовать. Нашелся один смельчак, который вошел и через минуту вернулся.
Полиция возбудила дело, а гроб, покров и саван гробовщик за бесценок купил, и на другой день
в этом гробу хоронили какого-то купца.