Неточные совпадения
И вдруг — сначала
в одном дворе, а потом и
в соседних ему ответили проснувшиеся петухи. Удивленные несвоевременным пением петухов, сначала испуганно, а потом зло залились собаки. Ольховцы ожили. Кое-где засветились окна, кое-где во дворах застучали засовы, захлопали
двери, послышались удивленные голоса: «Что за диво!
В два часа ночи поют петухи!»
А кругом пар вырывается клубами из отворяемых поминутно
дверей лавок и трактиров и сливается
в общий туман, конечно, более свежий и ясный, чем внутри трактиров и ночлежных домов, дезинфицируемых только махорочным дымом, слегка уничтожающим запах прелых портянок, человеческих испарений и перегорелой водки.
Пришли во двор дома Румянцева и прямо во второй этаж, налево
в первую
дверь от входа.
Пройдя мимо торговок, мы очутились перед низкой
дверью трактира-низка
в доме Ярошенко.
И
в «Каторге» нет теперь
двери, из которой валил, когда она отворялась, пар и слышались дикие песни, звон посуды и вопли поножовщины.
Полицейская будка ночью была всегда молчалива — будто ее и нет.
В ней лет двадцать с лишком губернаторствовал городовой Рудников, о котором уже рассказывалось. Рудников ночными бездоходными криками о помощи не интересовался и
двери в будке не отпирал.
В домах без крыш, окон и
дверей продолжал ютиться самый оголтелый люд.
В один прекрасный день на
двери появилась вывеска, гласившая, что Сухаревских маклаков и антикваров из переулков (были названы два переулка) просят «не трудиться звонить».
К полуночи этот переулок, самый воздух которого был специфически зловонен, гудел своим обычным шумом,
в котором прорывались звуки то разбитого фортепьяно, то скрипки, то гармоники; когда отворялись
двери под красным фонарем, то неслись пьяные песни.
Дальше, сквозь отворенную
дверь, виднелась другая такая же комната. Там тоже стоял
в глубине стол, но уже с двумя свечками, и за столом тоже шла игра
в карты…
Банкомет взял за плечи барона и вмиг выставил его за
дверь, которую тотчас же запер на крюк. Даже выругаться барон не успел. Остались: Оська, карманник
в венгерке, пьяная баба, полковница и банкомет. Он подсел к нам.
— Что еще там? — раздался позади меня голос, и из
двери вышел человек
в черном сюртуке, а следом за ним двое остановились на пороге, заглядывая к нам.
— Да ведь он же режиссер. Ну, пришлют ему пьесу для постановки
в театре, а он сейчас же за мной. Прихожу к нему тайком
в кабинет.
Двери позатворяет, слышу —
в гостиной знакомые голоса, товарищи по сцене там, а я, как краденый.
Двери кабинета на ключ. Подает пьесу — только что с почты — и говорит...
В темных сенцах, куда выходили
двери двух квартир, стояли три жалких человека, одетых
в лохмотья; четвертый —
в крахмальной рубахе и
в одном жилете — из большой коробки посыпал оборванцев каким-то порошком. Пахло чем-то знакомым.
И он отворил передо мной
дверь в свою довольно чистую квартирку.
Швейцар знал, кого пустить, тем более что подходившего к
двери еще раньше было видно
в зеркале.
Отворяется
дверь в зал с колоннами, весь увешанный картинами…
Встанет заинтересовавшийся со скамейки, подойдет к дому — и секрет открылся:
в стене ниже тротуара широкая
дверь, куда ведут ступеньки лестницы. Навстречу выбежит, ругаясь непристойно, женщина с окровавленным лицом, и вслед за ней появляется оборванец, валит ее на тротуар и бьет смертным боем, приговаривая...
Трактир Егорова когда-то принадлежал Воронину, и на вывеске была изображена ворона, держащая
в клюве блин. Все лавки Охотного ряда были мясные, рыбные, а под ними зеленные подвалы. Задние
двери лавок выходили на огромный двор — Монетный, как его называли издревле. На нем были тоже одноэтажные мясные, живорыбные и яичные лавки, а посредине — двухэтажный «Монетный» трактир.
В задней части двора — ряд сараюшек с погребами и кладовыми, кишевшими полчищами крыс.
«Между прочим, после долгих требований ключа был отперт сарай, принадлежащий мяснику Ивану Кузьмину Леонову. Из сарая этого по двору сочилась кровавая жидкость от сложенных
в нем нескольких сот гнилых шкур. Следующий сарай для уборки битого скота, принадлежащий братьям Андреевым, оказался чуть ли не хуже первого. Солонина вся
в червях и т. п. Когда отворили
дверь — стаи крыс выскакивали из ящиков с мясной тухлятиной, грузно шлепались и исчезали
в подполье!.. И так везде… везде».
Железная
дверь с него снята и заменена деревянной уже нами, и теперь, как видите,
в нем мирно стоит домашняя наливка, которую мы сейчас и попробуем.
— Нет, вы видели подвальную, ее мы уже сломали, а под ней еще была, самая страшная:
в одном ее отделении картошка и дрова лежали, а другая половина была наглухо замурована… Мы и сами не знали, что там помещение есть. Пролом сделали, и наткнулись мы на дубовую, железом кованную
дверь. Насилу сломали, а за
дверью — скелет человеческий… Как сорвали
дверь — как загремит, как цепи звякнули… Кости похоронили. Полиция приходила, а пристав и цепи унес куда-то.
Обитая ржавым железом, почерневшая дубовая
дверь, вся
в плесени, с окошечком, а за ней низенький каменный мешок, такой же,
в каком стояла наливка у старика, только с каким-то углублением, вроде узкой ниши.
В главном здании, с колоннадой и красивым фронтоном, помещалась
в центре нижнего этажа гауптвахта,
дверь в которую была среди колонн, а перед ней — плацдарм с загородкой казенной окраски, черными и белыми угольниками. Около полосатой, такой же окраски будки с подвешенным колоколом стоял часовой и нервно озирался во все стороны, как бы не пропустить идущего или едущего генерала, которому полагалось «вызванивать караул».
Рядом с воротами стояло низенькое каменное здание без окон, с одной
дверью на двор. Это — морг. Его звали «часовня». Он редко пустовал. То и дело сюда привозили трупы, поднятые на улице, или жертвы преступлений. Их отправляли для судебно-медицинского вскрытия
в анатомический театр или, по заключению судебных властей, отдавали родственникам для похорон. Бесприютных и беспаспортных отпевали тут же и везли на дрогах,
в дощатых гробах на кладбище.
Испуганные небывалым происшествием, москвичи толпились на углу Леонтьевского переулка, отгороженные от Тверской цепью полицейских. На углу против булочной Филиппова, на ступеньках крыльца у запертой
двери бывшей парикмахерской Леона Эмбо, стояла кучка любопытных, которым податься было некуда:
в переулке давка, а на Тверской — полиция и войска. На верхней ступеньке, у самой
двери невольно обращал на себя внимание полным спокойствием красивый брюнет с большими седеющими усами.
Хозяева вставали
в семь часов пить чай. Оба злые. Хозяин чахоточный. Били чем попало и за все, — все не так. Пороли розгами, привязавши к скамье. Раз после розог два месяца
в больнице лежал — загноилась спина… Раз выкинули зимой на улицу и
дверь заперли. Три месяца
в больнице
в горячке лежал…
В дом Шереметева клуб переехал после пожара, который случился
в доме Спиридонова поздней ночью, когда уж публика из нижних зал разошлась и только вверху,
в тайной комнате, играли
в «железку» человек десять крупных игроков. Сюда не доносился шум из нижнего этажа, не слышно было пожарного рожка сквозь глухие ставни. Прислуга клуба с первым появлением дыма ушла из дому. К верхним игрокам вбежал мальчуган-карточник и за ним лакей, оба с испуганными лицами, приотворили
дверь, крикнули: «Пожар!» — и скрылись.
Поднимаешься на пролет лестницы —
дверь в Музей,
в первую комнату, бывшую приемную. Теперь ее название: «Пугачевщина». Слово, впервые упомянутое
в печати Пушкиным. А дальше за этой комнатой уже самый Музей с большим бюстом первого русского революционера — Радищева.
Левая
дверь из аванзала вела
в уже описанную «портретную».
Я видел, как упало несколько человек, видел, как толпа бросилась к Страстному и как
в это время
в открывшихся
дверях голицынского магазина появилась
в одном сюртуке, с развевающейся седой гривой огромная фигура владельца. Он кричал на полицию и требовал, чтобы раненых несли к нему на перевязку.
К шести часам
в такие праздники обжорства Английский клуб был полон. Старики, молодежь, мундиры, фраки… Стоят кучками, ходят, разговаривают, битком набита ближайшая к большой гостиной «говорильня». А
двери в большую гостиную затворены: там готовится огромный стол с выпивкой и закуской…
Но вот часы
в залах, одни за другими, бьют шесть.
Двери в большую гостиную отворяются, голоса смолкают, и начинается шарканье, звон шпор… Толпы окружают закусочный стол. Пьют «под селедочку», «под парную белужью икорку», «под греночки с мозгами» и т. д. Ровно час пьют и закусывают. Потом из залы-читальни доносится первый удар часов — семь, — и дежурный звучным баритоном покрывает чоканье рюмок и стук ножей.
Ровно
в полдень,
в назначенный час открытия,
двери магазина отворились, и у входа появился громадный швейцар. Начали съезжаться гости, сверкая орденами и лентами, военное начальство, штатские генералы
в белых штанах и плюмажных треуголках, духовенство
в дорогих лиловых рясах. Все явились сюда с какого-то официального богослужения
в Успенском соборе. Некоторые, впрочем, заезжали домой и успели переодеться. Елисеев ловко воспользовался торжественным днем.
Как всегда,
в раздевальнях — болтают,
в мыльне — молчат,
в горячей — гогочут. И гогот этот слышится
в мыльне на минуту, когда отворяется
дверь из горячей.
А тут вдруг такой гогот, что и сквозь закрытую
дверь в горячую гудит.
А из горячей стали торопясь выходить по нескольку человек сразу.
В открытую
дверь неслось гоготанье...
Из отворенной
двери валит пар.
В мыльне стало жарко… Первым показался с веником
в руках Тарасов. А за ним двигалось некое косматое чудище с косматыми волосами по плечам и ржало от восторга.
Что такое? И спросить не у кого — ничего не вижу. Ощупываю шайку — и не нахожу ее; оказалось, что банщик ее унес, а голова и лицо
в мыле. Кое-как протираю глаза и вижу: суматоха! Банщики побросали своих клиентов, кого с намыленной головой, кого лежащего
в мыле на лавке. Они торопятся налить из кранов шайки водой и становятся
в две шеренги у
двери в горячую парильню, высоко над головой подняв шайки.
Тут отворяется широко
дверь, и
в сопровождении двух парильщиков с березовыми вениками
в руках важно и степенно шествует могучая бородатая фигура с пробором по середине головы, подстриженной
в скобку.
И на несчастье, из другой
двери в это время входил Селедкин. Он не видел генерала, а только слышал слово «селедку».
Приехал он еще
в молодости
в деревню на побывку к жене, привез гостинцев. Жена жила
в хате одна и кормила небольшого поросенка. На несчастье, когда муж постучался, у жены
в гостях был любовник. Испугалась, спрятала она под печку любовника, впустила мужа и не знает, как быть. Тогда она отворила
дверь, выгнала поросенка
в сени, из сеней на улицу да и закричала мужу...
Из маленьких ресторанов была интересна на Кузнецком мосту
в подвале дома Тверского подворья «Венеция». Там
в отдельном зальце с запиравшеюся
дверью собирались деды нашей революции. И удобнее места не было:
в одиннадцать часов ресторан запирался, публика расходилась — и тут-то и начинались дружеские беседы
в этом небольшом с завешенными окнами зале.
Перешли двор, окруженный кольцом таких же старинных зданий, пошли еще
в арку,
в которой оказалась лестница, ведущая во второй этаж. Темный коридор, и из него
в углублении
дверь направо.
Погребок торговал через заднюю
дверь всю ночь. Этот оригинальной архитектуры дом был окрашен
в те времена
в густой темно-серый цвет. Огромные окна бельэтажа, какие-то выступы, а
в углублениях высокие чугунные решетчатые лестницы — вход
в дом. Подъездов и вестибюлей не было.
В 1905 году он был занят революционерами, обстреливавшими отсюда сперва полицию и жандармов, а потом войска. Долго не могли взять его. Наконец, поздно ночью подошел большой отряд с пушкой. Предполагалось громить дом гранатами.
В трактире ярко горели огни. Войска окружили дом, приготовились стрелять, но парадная
дверь оказалась незаперта. Разбив из винтовки несколько стекол, решили штурмовать. Нашелся один смельчак, который вошел и через минуту вернулся.