За этими почти единственными, поэтическими для бедного
студента, минутами следовала бурсацкая жизнь в казенных номерах, без семьи, без всякого развлечения, кроме
вечного долбления профессорских лекций, мрака и смерти преисполненных, так что Иосаф почти несомненно полагал, что все эти мелкие примеры из истории Греции и Рима, весь этот строгий разум математики, все эти толки в риториках об изящном — сами по себе, а жизнь с колотками в детстве от пьяных папенек, с бестолковой школой в юности и, наконец, с этой
вечной бедностью, обрывающей малейший расцвет ваших юношеских надежд, — тоже сама по себе и что между этим нет, да и быть никогда не может, ничего общего.
Вошли. Всех обдало мраком и сыростью. Засветили несколько свечек. Иосафу и другому еще
студенту, второму басу после него, поручили исполнять обязанность дьячков. Священник надел черные ризы и начал литию. После возгласу его: «Упокой, господи, душу усопшего раба Александра», Ферапонтов и товарищ его громко, так что потряслись церковные своды, запели: «
Вечная память,
вечная память!» Прочие
студенты тоже им подтягивали, и все почти навзрыд плакали.
Явились на съездах знакомые уже нам лица:
вечный запевала в спорах Суздилович со своими тараканьими усиками и арбузным брюшком, свирепый Волк, пан в колтуне, несколько других помещиков, офицеров, дробной шляхты, мелких чиновников из Витебской губернии,
студентов и даже гимназистов.