Неточные совпадения
Редакция тогда помещалась в доме Мецгера, в Юшковом переулке на Мясницкой, — как раз в том доме, на котором переламывается этот искривленный переулок. В фасадном корпусе, в бельэтаже — редакция, а в надворном, фабричного вида, — типография со штатом прекрасных наборщиков под руководством уважаемых и любимых
всеми метранпажей А.
О. Кононова и И.П. Яковлева.
Когда В.А. Долгоруков ездил по ближайшим городам, то Хотинский из каждого города телеграфировал во
все газеты
о торжественных встречах, устраиваемых «хозяину столицы».
Однажды во
всех московских газетах появляется большая телеграмма из Тулы
о торжественной встрече.
Во
всех газетах совершенно одинаково, а в «Русских ведомостях» оказалась напечатанной лишняя строка: «
о чем, по приказанию его сиятельства, честь имею вам сообщить.
Неделю я провел верхом вдвоем с калмыком, взятым по рекомендации моего старого знакомого казака, который дал мне свою строевую лошадь и калмыка провожатым. В неблагополучных станицах мы не ночевали, а варили кашу и спали в степи.
Все время жара была страшная. В редких хуторах и станицах не было разговора
о холере, но в некоторых косило десятками, и во многих даже дезинфекция не употреблялась: халатность полная, мер никаких.
Отпустив калмыка, я напился чаю и первым делом пошел в редакцию газеты «Донская речь», собрать кое-какие данные
о холере. Газета подцензурная, и никаких сведений
о холере, кроме кратких, казенных, в ней не было. Чтобы получить подробные официальные сведения
о ходе холеры во
всей области, мне посоветовали обратиться в канцелярию наказного атамана. Между прочим, шутя я рассказал в редакции
о том, как меня калмык от холеры вылечил.
— Превосходно! Это, пожалуй, лучшее из
всего, что я читал
о Разине. Только позвольте мне указать на некоторые детали. Повторите мне первые строки казни.
Вот тогда еще узнал я
о казни на Болоте — рылся у нас в архивах, хотел в Москву ехать, куда донские дела того времени были от нас отосланы, а как случилась беда —
все бросил!
Потом, на закате, на скамейке в саду он жалел, что пропали
все песни и сказы
о Разине, которые он собрал.
— Да, не хотел пока идти против
всех. Ведь и в песнях
о Разине везде поют, что
Я приспособил сотрудничать небольшого чиновника из канцелярии обер-полицмейстера, через руки которого проходили к начальству
все экстренные телеграммы и доклады приставов
о происшествиях.
Славные люди были в конторе, служившие еще в старом доме. Ф.В. Головин, главный бухгалтер, тогда еще совсем молодой человек, очень воспитанный, сама доброта и отзывчивость, С.Р. Скородумов, принимавший объявления, Митрофан Гаврилов, строгого солдатского вида, из бывших кантонистов, любимец газетчиков и наборщиков, две славные, молчаливые барышни, что-то писавшие, — и глава над
всем, леденившая своим появлением
всю контору, Ю.Е. Богданова, сестра одного из пайщиков, писавшего статьи
о банках.
— Какое же это самоубийство, когда он жив остался?! Врешь
все! — напустился раз Н.И. Пастухов на репортера С.А. Епифанова, который сообщил
о самоубийстве студента, а на другой день выяснилось, что это было только покушение на самоубийство.
— Что же, меня купили объявлениями?
Все равно выругаю их, кто заслуживает. Кто рыбу морит в реке, народ отравляет, я
о них за объявления молчать буду?
— Вчера мне исправник Афанасьев дал. Был я у него в уездном полицейском управлении, а он мне его по секрету и дал. Тут за несколько лет собраны протоколы и
вся переписка
о разбойнике Чуркине. Я буду
о нем роман писать. Тут
все его похождения, а ты съезди в Гуслицы и сделай описание местностей, где он орудовал. Разузнай, где он бывал, трактиры опиши, дороги, притоны… В Законорье у него домишко был, подробнее собери сведения. Я тебе к становому карточку от исправника дам, к нему и поедешь.
На другой день мы были в Законорье, у вдовы Чуркина Арины Ефимовны, которая жила с дочкой-подростком в своем доме близ трактира. В трактире уже
все знали
о том, что Костя осрамился, и
все радовались. Вскоре его убили крестьяне в Болоте, близ деревни Беливы. Уж очень он грабил своих, главным образом сборщиков на погорелое, когда они возвращаются из поездок с узлами и деньгами.
Когда я, уже собрав достаточно сведений
о Чуркине, явился к Н.И. Пастухову, он вынул из шкафа «Дело Чуркина», положил его на стол, а я выложил начерченную мною карту с названиями сел, деревень, дорог, районов, где «работал» Чуркин, отметив
все разбойничьи притоны.
Очень остался доволен Н.И. Пастухов, задавал вопросы, касающиеся описания местностей, но когда я ему рассказал
все отзывы, услышанные мною
о Чуркине, и много еще других подробностей, характеризующих его как шпану и воришку, Н.И. Пастухов, уже ранее нарисовавший в своем воображении будущего героя по Ринальди Ринальдино, изменился в лице, его длинные брови и волосы, каемкой окружавшие лысину, встали — признак, что он злится.
— Ничего я не читал! Буду писать — буду и читать. По порядку писать буду. А ты
все врешь. Еще разок-другой съезди, — смягчился он. — Молчок, где был, куда ездил — никому!
О Чуркине ни гугу, и слово это забудь!
О первой поездке его за границу в литературном мире ходила масса забавных анекдотов, из которых один пользовался самым широким успехом во
всем московском обществе.
Н.И. Пастухов, мгновенно вспомнив, что револьвер заряжен,
весь похолодел, увидав, как мальчик зашатался, быстро рванулся в сторону и, взмахнув руками, разом грохнулся
о землю.
Так и пришлось прекратить
все хлопоты
о детском журнале!
Вот вам тема — сопка с деревом,
А вы
все о конституции…
Мы стояли перед Зверевым
В ожидании экзекуции…
Ишь какими стали ярыми
Света суд, законы правые!
А вот я вам циркулярами
Поселю в вас мысли здравые.
Есть вам тема — сопка с деревом:
Ни гугу про конституцию!..
Мы стояли перед Зверевым
В ожидании экзекуции…
Конечно,
все разъяснилось, уладилось и «антирелигиозная» заметка
о кобылах была благосклонно пропущена.
Все были поражены, а антрепренер сконфужен и просил меня ничего не писать
о том, что было на репетиции. Это был небольшого роста человечек, привезший из-за границы эту «Дикую Америку», которая, по его словам, имела большой успех в Европе.
Исключение насчет «на чай» прислуге он делал только за этим почетным столом, чтоб не отставать от других. Здесь каждый платил за себя, а Савва Морозов любил шиковать и наливал соседей шампанским. От него в этом не отставал и Савва Мамонтов. Мне как-то пришлось сидеть между ними. Я слушал с интересом рассказ Мамонтова
о его Северном павильоне справа, а слева — Савва Морозов
все подливал и подливал мне «Ау», так как Бугров сидел с ним рядом и его угощал Морозов.
Амфитеатров наскоро закусил и торопливо куда-то ушел, а мы продолжали сидеть и благодушествовать. Были незнакомые петербургские чиновники, был один из архитекторов, строивших выставку. Разговор как-то перекинулся на воспоминания
о Ходынке, и, конечно, обратились ко мне, как очевидцу, так как
все помнили мою статью в «Русских ведомостях».
Тут же мне вручили пакет, в котором было пятнадцать новеньких, номер за номером, радужных сторублевок, билет на шелковой материи от министерства путей сообщения на бесплатный проезд в первом классе по
всей сети российских железных дорог до 1 января 1897 года и тут же на веленевой бумаге открытый лист от Комитета выставки, в котором просят «не отказать в содействии В.А. Гиляровскому, которому поручено озаботиться возможно широким распространением сведений
о выставке».
В числе моих обязанностей было побывать попутно в городах у управляющих казенных палат и директоров Государственного банка с поручением им развесить объявление
о выставке в учреждениях города. Мой открытый лист за подписью вице-президента выставки
всеми любимого и уважаемого В.И. Ковалевского производил на них впечатление.
В газете помещалось много больших статей и фельетонов
о Пушкине А. Фаресова, А. Зорина и др. Это было
все ко времени, и каждая строчка
о Пушкине читалась с интересом. Газета в Москве шла хорошо.
Я
всю беседу с ней описал тогда в «России», а теперь помню только, что она рассказывала
о незабвенных вечерах. Пушкин всегда читал ей свои стихи, они сидели вдвоем, когда муж задерживался в Английском клубе.
Шли дни. Разговор — по
всей Москве, а в московских газетах ни строчки об этом ужасном факте. Ко мне зашел сотрудник одной газеты, человек весьма обделистый, и начал напевать
о том, что я напрасно обидел фирму, что из провинции торговцы наотрез отказываются брать их чай и даже присылают его обратно. Он мне открыто предложил взять взятку наличными деньгами и, кроме того, принять на несколько тысяч объявлений для газеты.
Проверять мои слова, конечно, никому не приходило в голову, а
о паспорте в те времена и в тех местах вообще никто и не спрашивал, да он никому и не был нужен. Судили и ценили человека по работе, а не по бумагам. Молнией сверкнули в памяти дни, проведенные мною в зимовнике, и
вся обстановка жизни в нем.
Слушал я старика, а
все одна думушка в голове: эх, была не была! Да и давай ему описывать его зимовник тех времен вплоть до обстановки комнат, погреба с вином, и даже
о здоровье жены Анны Степановны спросил. С растущим удивлением он смотрел на меня и шевелил беззвучно губами — будто слово не выходило, а сказать что-то очень хотелось.
— Вот отчего она и убивалась и долго замуж не выходила —
все ждала, и в последний раз, когда приезжала с Анной Степановной, они всплакнули
о вас! Кому я теперь мой зимовник оставлю!
— Здесь
все представители города в сборе, — сказал В.И. Ковалевский, — подавайте снова прошение, а я пошлю в Петербург телеграмму
о необходимости в Ростове высшего учебного заведения и надеюсь на утвердительный ответ.