Неточные совпадения
В типографии нас звали: Митропольского — «недвижимое имущество „Русских ведомостей“, а меня — „летучий репортер“. Оба эти прозвания были придуманы наборщиками,
нашими друзьями, так как, приходя поздно ночью, с экстренными новостями, мы писали их
не в редакции, а в типографии или корректорской, отрывая каждые десять строк, чтобы
не задержать набор.
В июле я выехал на Дон. За Воронежем уже стала чувствоваться холера.
Наш почти пустой скорый поезд встречал по пути и перегонял на станциях санитарные поезда с окрашенными в белую краску вагонами, которые своим видом наводили панику. Здесь на них
не обращали внимания, но на глухих станциях мне
не раз приходилось слышать...
— Иван Иванович? — в один голос сказали все трое. — Да мы все трое ученики его… Он воспитал три поколения донцов. Кто
не знает
нашего любимого учителя!.. Инспектор реального училища! Теперь на пенсии!
— Вот тут историческая неверность, впрочем, — сказал он, — утвержденная
нашими учеными историками; на самом деле Разин казнен
не на Красной площади, а на Болоте.
Пришли дети к чаю и перебили как раз на этих словах
наш разговор. При детях старик об этом
не говорил.
Мы в зале
не могли удержаться от заразительного смеха, а Н.И. Пастухов, увидав в зеркале отражение
наших смеющихся лиц, почтил нас окриком...
В сущности, Н.С. Иогансон только «понимал» по-французски, но и то далеко
не все, и мы, провожая во Францию
наших путешественников на дебаркадер железной дороги, недоумевали, что станут говорить и делать в поездке
наши вояжеры.
Они оба
не унывали, и Н.И. Пастухов, прощаясь с нами, говорил, на лету подхватывая
наши слегка насмешливые улыбки...
Французы, присутствовавшие на банкете, по-русски
не понимали, и все обратились за разъяснением и переводом к сидевшему в центре стола секретарю
нашего посольства в Париже Нелидову.
Этот отдел составлялся коллективом во время
наших четверговых чаев.
Не щадили здесь ни своих, ни чужих, даже присутствующих. Также обсуждались всеми вместе и театральные рецензии.
Царь
наш, юный музыкант,
На тромбоне трубит,
Его царственный талант
Ноту «ре»
не любит.
Чуть министр преподнесет
Новую реформу,
«Ре» он мигом зачеркнет
И оставит «форму».
Все
наши цели и мудрствования, и так называемые дела, тщеславные стремления, карьера и т.д. — все это, если взять в расчет
не вечность, но только
нашу коротенькую жизнь, — все это
не стоит, в сущности, того, чтобы колотиться, биться, огорчаться или радоваться, как это делаем мы!
Конечно,
нашей дружбы это
не испортило. Из своих путешествий он мне присылал отовсюду открытки. Одну недавно нашел в бумагах. Это открытка из Испании, из города Хереса. Три строчки...
Все подробности этого события дошли и до В.Н. Бестужева, который собрался идти и пристрелить актера Сологуба, так его осрамившего, но в это время пришла полиция и,
не выпуская на улицу, выпроводила его из Пензы. Таково было
наше первое знакомство.
— Попробуем что-нибудь сделать; здесь проездом Суворин, я сегодня его увижу и попрошу, чтоб он записал тебя мне в помощники по Москве и выхлопотал тебе корреспондентский билет, ему ни в чем
не откажут, ты же
наш сотрудник притом. Тогда ты будешь писать в «Русские ведомости», а мне поможешь для «Нового времени» в Нижнем на выставке.
— Минина — Пожарного видели… А потом в «Эрмитаж» зашли… Хотели еще вчера поглядеть, да
не попали, в городе заканителились… Известно, дело
наше хлебное, торговое — тот хорош, другой надобен… Да мы еще побываем на выставке, когда она вся сполна будет.
— Стало быть, вам кто-нибудь из ремонтеров-стариков сказывал. Им все любовались. Вы знаете хорошо
наше дело! Никогда
не думал, что у вас в Питере такие знатоки есть!
Неточные совпадения
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть
не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться
не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до
наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Но
наше северное лето, // Карикатура южных зим, // Мелькнет и нет: известно это, // Хоть мы признаться
не хотим. // Уж небо осенью дышало, // Уж реже солнышко блистало, // Короче становился день, // Лесов таинственная сень // С печальным шумом обнажалась, // Ложился на поля туман, // Гусей крикливых караван // Тянулся к югу: приближалась // Довольно скучная пора; // Стоял ноябрь уж у двора.
Сначала все к нему езжали; // Но так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед
наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке
не подходит; // Всё да да нет;
не скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.
Но изменяет пеной шумной // Оно желудку моему, // И я Бордо благоразумный // Уж нынче предпочел ему. // К Au я больше
не способен; // Au любовнице подобен // Блестящей, ветреной, живой, // И своенравной, и пустой… // Но ты, Бордо, подобен другу, // Который, в горе и в беде, // Товарищ завсегда, везде, // Готов нам оказать услугу // Иль тихий разделить досуг. // Да здравствует Бордо,
наш друг!
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий // И
нашей братье рифмачам // Кричит: «Да перестаньте плакать, // И всё одно и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о другом!» // — Ты прав, и верно нам укажешь // Трубу, личину и кинжал, // И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: //
Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,