Неточные совпадения
Каково же было удивление, когда
на другой день утром жена, вынимая газеты из ящика у двери, нашла в нем часы с цепочкой, завернутые в
бумагу! При часах грамотно написанная записка: «Стырено по ошибке, не знали, что ваши, получите с извинением». А сверху написано: «В.А. Гиляровскому». Тем и кончилось. Может быть, я и встречался где-нибудь с автором этого дела и письма, но никто не намекнул о происшедшем.
Из ресторана я пришел в номер, купив по пути пачку
бумаги. Я решил прожить два дня здесь,
на свободе привести в порядок мои три сплошь исписанные записные книжки, чтобы привезти в Москву готовые статьи, и засел за работу.
Любили стихи наборщики. В свободные минуты просили меня прочесть им что-нибудь, и особенно «Стеньку Разина». Когда же справляли 25-летний юбилей метранпажа А.О. Кононова, то ко мне явилась депутация от наборной с просьбой написать ему
на юбилей стихи, которые они отпечатали
на плотной
бумаге с украшением и поднесли юбиляру.
Мало того, что Н.И. Пастухов приучал читать газету, — он и
бумагу для «Листка» специальную заказывал, чтобы она годилась
на курево.
Из-за одного этого он конкурировал с газетами, печатавшимися, может быть,
на лучшей, но негодной для курева
бумаге, даже это было учтено им!
Н.И. Пастухов благодаря своим широким знакомствам добывал репортерские сведения и, написав, как умел,
на клочке
бумаги, передавал их для газеты. Сведения эти переделывались и печатались.
На столе лежала толстенная кипа
бумаги в казенного типа синей обложке с надписью: «Дело о разбойнике Чуркине».
В ответ
на это мне главным управлением сообщалось, что всего этого недостаточно для утверждения меня редактором детского журнала, а необходим гимназический аттестат. Гимназического аттестата, да и вообще никаких
бумаг, кроме указа об отставке с перечислением сражений, в которых я участвовал, полученного мной после турецкой войны, тогда у меня не было: все их растерял во времена моей бродяжной юности.
На столе В.В. Назаревского лежала пачка
бумаги. Я взял карандаш и
на этой пачке написал...
— Это прекрасно, но… вы написали
на казенной
бумаге.
— Вы так хорошо испортили «казенную»
бумагу, что и «казенную» лошадь можно за это простить. Не беспокойтесь, за выпуск номера мы вас не привлечем. Я поговорю с цензором, а эти строчки я оставлю себе
на память.
Сахар в пакете, в
бумаге колбаса, сыр и калачи или булки, которые рвали руками. Вешали пальто
на гвозди, вбитые в стену, где попало. Приходили Антоша Чехонте, Е. Вернер, М. Лачинов, тогда еще студент Петровской академии, Н. Кичеев, П. Кичеев, Н. Стружкин и еще кое-кто.
Картина С.В. Иванова была украшением этого прекрасного, изданного
на великолепной
бумаге объемистого номера, где были помещены портреты всех сотрудников журнала, во главе которых стоял первый издатель Ф.Б. Миллер. Интересно, что в этом номере были стихи Ф.И. Шаляпина, кажется, никогда до этого не писавшего стихов.
«Русский листок» шел плохо, но В.Э. Миллер не унывал. Сотрудники получше к нему не шли, компаньонов не находилось, а он, веселый и энергичный, крутился волчком, должал в типографиях,
на каждый номер добывал
бумаги, иногда в долг, реже
на наличные, а все-таки верил в успех, аккуратно выпускал газету и наконец стал искать компаньона.
Сравнивая почерки обоих, Иван Сергеевич обратил внимание
на их резкую разницу: один писал разгонисто, видимо, не только не жалел
бумаги, но даже как будто бы формат стеснял его, задерживая быстроту нарождавшейся мысли, когда и перо едва поспевало за их полетом...
Тут же мне вручили пакет, в котором было пятнадцать новеньких, номер за номером, радужных сторублевок, билет
на шелковой материи от министерства путей сообщения
на бесплатный проезд в первом классе по всей сети российских железных дорог до 1 января 1897 года и тут же
на веленевой
бумаге открытый лист от Комитета выставки, в котором просят «не отказать в содействии В.А. Гиляровскому, которому поручено озаботиться возможно широким распространением сведений о выставке».
«Аттентатор», как называли покушавшегося
на убийство, заметив приближающуюся коляску, махая
бумагой, сложенной в виде прошения, подбежал и начал стрелять.
Неточные совпадения
И сердцем далеко носилась // Татьяна, смотря
на луну… // Вдруг мысль в уме ее родилась… // «Поди, оставь меня одну. // Дай, няня, мне перо,
бумагу // Да стол подвинь; я скоро лягу; // Прости». И вот она одна. // Всё тихо. Светит ей луна. // Облокотясь, Татьяна пишет. // И всё Евгений
на уме, // И в необдуманном письме // Любовь невинной девы дышит. // Письмо готово, сложено… // Татьяна! для кого ж оно?
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено
бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи
на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Бумаги, крепости
на мертвые <души> — все было теперь у чиновников!
Иван Антонович как будто бы и не слыхал и углубился совершенно в
бумаги, не отвечая ничего. Видно было вдруг, что это был уже человек благоразумных лет, не то что молодой болтун и вертопляс. Иван Антонович, казалось, имел уже далеко за сорок лет; волос
на нем был черный, густой; вся середина лица выступала у него вперед и пошла в нос, — словом, это было то лицо, которое называют в общежитье кувшинным рылом.
Экой я дурак в самом деле!» Сказавши это, он переменил свой шотландский костюм
на европейский, стянул покрепче пряжкой свой полный живот, вспрыснул себя одеколоном, взял в руки теплый картуз и
бумаги под мышку и отправился в гражданскую палату совершать купчую.