Неточные совпадения
Оглядываясь на свое прошлое теперь, через много лет, я ищу:
какая самая яркая бытовая, чисто московская фигура среди московских редакторов газет конца прошлого века? Редактор «Московских ведомостей» М.Н. Катков? — Вечная тема для либеральных остряков, убежденный слуга правительства. Сменивший его С.А. Петровский? — О нем только
говорили как о счастливом игроке на бирже.
— В белых вагонах — это холеру везде развозят, чтобы народ морить… Кому надо народ морить?
Как холеру развозят? Зачем и кто? — так рассуждали и
говорили.
— Мне думается, что если бы вы с ним повидались, то от него получили бы, наверное, много неизвестных данных. Так, например, я помню, отец всегда
говорил, что казнь Разина была не на Красной площади,
как пишут историки, а на Болоте.
Пришли дети к чаю и перебили
как раз на этих словах наш разговор. При детях старик об этом не
говорил.
— Действительно, —
говорит В.М. Соболевский, — газету,
как только ее роздали для разноски подписчикам, явившаяся полиция хотела арестовать, но М.А. Саблин поехал к генерал-губернатору и узнал, что газету уже разрешили по приказанию свыше. Целый день допечатывали газету. Она была единственная с подробностями катастрофы.
— Ну,
как? Только правду
говори!
— Вот ежели убийство или что другое такое крупное, сам в Москву приезжай, разузнавши все обстоятельно, что
говорят и что
как, а на дорогу и за хлопоты я тебе заплачу!
— В жилу попал, —
говорило купечество, видя,
как Николаю Ивановичу газета дает ежегодно сотни тысяч барыша.
В конце концов Н.И. Пастухов смягчался, начинал
говорить уже не вы, а ты и давал пятьдесят рублей. Но крупных гонораров платить не любил и признавал пятак за прозу и гривенник за стихи. Тогда в Москве жизнь дешевая была. Как-то во время его обычного обеда в трактире Тестова, где за его столом всегда собирались сотрудники, ему показали сидевшего за другим столом поэта Бальмонта.
Как-то сидела в редакции «Гусляра» компания, в которой был и Л.Н. Граве.
Говорили о стихах Леопарди. Входит Н.И. Пастухов и садится. Л.Н. Граве обращается к нему,
как бы продолжая наш разговор...
К каждому из своих сотрудников он относился,
как к близкому и родному ему человеку, но и церемоний он никаких ни с кем не соблюдал, всем
говорил «ты» и, разбушевавшись, поднимал порою такой крик, который не все соглашались покорно переносить.
Н.И. Пастухов,
как я уже
говорил, был отчаянным рыболовом. Ничто в мире не могло так занять и увлечь его,
как рыбная ловля.
— Что же, я
поговорю с цензором. Это зависит только от него,
как он взглянет, так и будет, — сказал мне председатель цензурного комитета.
Главным сотрудником, по существу редактором, так
как сам был полуграмотным, Морозов пригласил А.М. Пазухина, автора романов и повестей, годами печатавшихся непрерывно в «Московском листке» по средам и пятницам. И в эти дни газетчики для розницы брали всегда больше номеров и
говорили...
Как-то Морозов вызвал А.М. Пазухина в трактир на Лубянской площади, где он обыкновенно за чайком вершил все свои дела, и
говорит...
Ожило дело. Н.Л. Казецкий всю свою энергию вложил в газету и привлек сотрудников, чтобы дать издание,
как он
говорил, на «американский образец».
Его знала вся веселящаяся Москва, на всех обедах он обязательно
говорил речи с либеральным уклоном, вращался в кругу богатых москвичей,
как и князь Нижерадзе, и неукоснительно бывал ежедневно на бирже, а после биржи завтракал то в «Славянском базаре» среди московского именитого купечества, то в «Эрмитаже» в кругу московской иностранной колонии.
— Что Лобас! От Володи Бестужева! Только о тебе и
говорил, вспоминал,
как ты ему в Пензе клочку задал.
На декорированных стенах ресторана,
как и во всех павильонах выставки, висели гербы Нижнего Новгорода, причем фигура герба — олень, выкрашенный в красную краску, — вызывала веселое настроение: уж в очень игривой позе этот олень был изображен живописцем. Амфитеатров, когда приглашал кого-нибудь в ресторан, всегда
говорил...
А за столом приходилось ему сидеть и с министрами, которым он,
как и всем без исключения, тоже
говорил «ты».
— Да
как же вы можете
говорить о выставке, когда вы, кроме «Эрмитажа» и моржей, ничего не видели?
— Нанял я его за трояк. Боялся доверить малому, справится ли? А Кобылин
говорит: «Ручаюсь за него,
как за себя!» Молодчиной малый оказался: то шагом с моим чалым, а то наметом пустит. Я ему кричу, а он и не слушает. Разговорились дорогой, и малый мне понравился. Без места он в то время был. Я его к себе и принанял.
Как родной он мне вскоре стал.
Такое мнение, весьма лестное для гостя, составилось о нем в городе, и оно держалось до тех пор, покамест одно странное свойство гостя и предприятие, или,
как говорят в провинциях, пассаж, о котором читатель скоро узнает, не привело в совершенное недоумение почти всего города.
— Не правда ли-с? — продолжал Петр Петрович, приятно взглянув на Зосимова. — Согласитесь сами, — продолжал он, обращаясь к Разумихину, но уже с оттенком некоторого торжества и превосходства и чуть было не прибавил: «молодой человек», — что есть преуспеяние, или,
как говорят теперь, прогресс, хотя бы во имя науки и экономической правды…
— Я нахожу, что ты прав отчасти. Разногласие наше заключается в том, что ты ставишь двигателем личный интерес, а я полагаю, что интерес общего блага должен быть у всякого человека, стоящего на известной степени образования. Может быть, ты и прав, что желательнее была бы заинтересованная материально деятельность. Вообще ты натура слишком ргіmesautière, [импульсивная,]
как говорят Французы; ты хочешь страстной, энергической деятельности или ничего.
Неточные совпадения
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит не шутя // И предается безусловно // Любви,
как милое дитя. // Не
говорит она: отложим — // Любви мы цену тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей // И странным с Ольгой поведеньем // До глубины души своей // Она проникнута; не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, //
Как будто хладная рука // Ей сердце жмет,
как будто бездна // Под ней чернеет и шумит… // «Погибну, — Таня
говорит, — // Но гибель от него любезна. // Я не ропщу: зачем роптать? // Не может он мне счастья дать».
Бывало, писывала кровью // Она в альбомы нежных дев, // Звала Полиною Прасковью // И
говорила нараспев, // Корсет носила очень узкий, // И русский Н,
как N французский, // Произносить умела в нос; // Но скоро всё перевелось; // Корсет, альбом, княжну Алину, // Стишков чувствительных тетрадь // Она забыла; стала звать // Акулькой прежнюю Селину // И обновила наконец // На вате шлафор и чепец.
В ту ж минуту приказываю заложить коляску: кучер Андрюшка спрашивает меня, куда ехать, а я ничего не могу и
говорить, гляжу просто ему в глаза,
как дура; я думаю, что он подумал, что я сумасшедшая.
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною,
как говорится, охотою и, поглаживая бороду,
говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и
как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».