Неточные совпадения
A.П. Лукин встретил меня, и мы прошли в кабинет к фактическому владельцу газеты В.М. Соболевскому, сидевшему
за огромным письменным столом с массой газет и рукописей. Перед столом —
такой же портрет Н.С. Скворцова. Кожаная дорогая мебель, тяжелые шторы, на столе подсвечник с шестью свечами под зеленым абажуром. В.М. Соболевский любил работать при свечах. В других комнатах стояли керосиновые лампы с зелеными абажурами.
Псевдоним очень остроумный и правдивый,
так как в фельетонах участвовало несколько человек, а Лукин собирал весь этот материал в фельетон, который выходил в Петербурге по субботам. Не знаю, как платил Нотович, но я от Лукина получал 5 копеек
за строчку и много зарабатывал,
так как чуть не ежедневно давал заметки, которые нельзя было печатать в Москве, а в «Новостях» они проходили.
Так никогда и не узнала об этом сотрудничестве цензура. А узнай она —
за одно участие их газета была бы закрыта, да и редакторы угодили бы в ссылку.
Я записал адрес и обещал прислать стихи, но как-то,
за суетой,
так и не послал.
Разин-то еще не
так, а вот особенно
за Булавина досталось.
Ф.В. Головин устроился
за своей конторкой спиной к ее двери,
так же повернул свой стул и невозмутимый М.Г. Гаврилов, а С.Р. Скородумов загородился от ее взоров кучей книг на конторке.
И каждый шел на Ходынку не столько на праздник, сколько
за тем, чтобы добыть
такую кружку.
Казаки
за шиворот растаскивали толпу и,
так сказать, разбирали снаружи эту народную стену.
Ров, этот ужасный ров, эти страшные волчьи ямы полны трупами. Здесь главное место гибели. Многие из людей задохлись, еще стоя в толпе, и упали уже мертвыми под ноги бежавших сзади, другие погибли еще с признаками жизни под ногами сотен людей, погибли раздавленными; были
такие, которых душили в драке, около будочек, из-за узелков и кружек. Лежали передо мной женщины с вырванными косами, со скальпированной головой.
Многие сотни! А сколько еще было
таких, кто не в силах был идти и умер по пути домой. Ведь после трупы находили на полях, в лесах, около дорог,
за двадцать пять верст от Москвы, а сколько умерло в больницах и дома! Погиб и мой извозчик Тихон, как я узнал уже после.
В 1880 году издавал газету И. И Смирнов, владелец типографии и арендатор всех театральных афиш, зарабатывавший хорошие деньги, но всегда бывший без гроша и в долгу,
так как был азартный игрок и все ночи просиживал
за картами в Немецком клубе. В редких случаях выигрыша он иногда появлялся в редакции и даже платил сотрудникам. Хозяйственной частью ведал соиздатель И.М. Желтов, одновременно и книжник и трактирщик, от которого зависело все дело, а он считал совершенно лишним платить сотрудникам деньги.
Заметка эта не пошла,
так как цензура послала распоряжение — никаких подробностей происшествия не сообщать. Зато слухи в городе и по губерниям разошлись самые невероятные. Многие возвратились с дач, боясь
за своих родных в Москве и
за свое имущество.
— Ну вот, давно бы
так и говорил! На, покупай! — и написал мне письмо в магазин готового платья «Аронтрихера» на Петровке, чтобы
за счет редакции отпустили товару на сорок рублей.
— Вот ежели убийство или что другое
такое крупное, сам в Москву приезжай, разузнавши все обстоятельно, что говорят и что как, а на дорогу и
за хлопоты я тебе заплачу!
Николай Иванович Пастухов, как я уже сказал, был одним из ярких, чисто московских типов
за последние полстолетия. Только своеобразная, своебытная торговая Москва могла создать
такое явление, каким был этот издатель.
Но нередко те из газетных работников, кто называл
так его, приходили к Н.И. Пастухову
за авансом, и он «нанимал их в сотрудники», разве только скажет цитату из его же фельетона и закончит...
В результате
таких «Советов и ответов» часто незаконные штрафы прекращались, пища и жилище улучшались, а репортер прямо из рук Н.И. Пастухова получал
за эти три-четыре строки пять, а то и десять рублей гонорара.
— Поджог, — ответил он как-то сразу, а потом, посмотрев на мой костюм, добавил строго: — А ты кто
такой за человек есть?
— И что
за жизнь
такая в меблирушках! — продолжал Н.И. Пастухов свои назидания. — Ведь у тебя, слышно, детей орава. Ты бы квартиру взял лучше!
Затем провез его к портному, платья ему купил полный комплект, нанял ему квартиру через два дома от редакции, подписал обязательство платить
за его помещение и, вернувшись с ним к себе домой, выдал ему две книжки для забора товара в мясной и в колониальных лавках, условившись с ним
таким образом, что половина заработанных им денег будет идти в погашение этого забора, а остальная половина будет выдаваться ему на руки.
И Николай Иванович вынул из кармана четвертую ложку. Побледнел, дрожит… Н.Н. Соедов сам испугался
за старика и кое-как развлек его, но никогда не объяснил ему своей проделки, а сам Николай Иванович, когда рассказывал кому-нибудь из своих приближенных об этом непонятном случае, как о чуде, все-таки прибавлял...
В 8 часов вечера, в субботу, я роздал номер газетчикам и послал к цензору
за гранками. Каково же было мое удивление, когда посланный вернулся и уведомил, что номер выпускать нельзя,
так как цензором сделаны вымарки. Номер я уже роздал весь и уехал на поезде, а вернувшись в понедельник, отправился в цензурный комитет, куда были доставлены и цензорские гранки. Оказалось, что вычеркнуто было только одно слово: «казенная».
Слово «казенная» было вычеркнуто, и номер задержан. Цензурный комитет помещался тогда на углу Сивцева Вражка и Б. Власьевского переулка. Я вошел и попросил доложить о себе председателю цензурного комитета В.В. Назаревскому, которым и был приглашен в кабинет. Я рассказал о моем противоцензурном поступке,
за который в те блаженные времена могло редактору серьезно достаться,
так как «преступление» — выпуск номера без разрешения цензуры — было налицо.
— Вы
так хорошо испортили «казенную» бумагу, что и «казенную» лошадь можно
за это простить. Не беспокойтесь,
за выпуск номера мы вас не привлечем. Я поговорю с цензором, а эти строчки я оставлю себе на память.
— Ну
так пусть пишут иностранцы, а нам не подобает.
За это нам…
Был задержан однажды выпуск номера
за заметку в хронике
такого содержания...
Рисунки и карикатуры для журнала художники выполняли
за грошовую оплату, а Л.Л. Белянкин
так иногда и совсем бесплатно работал из любви к изданию.
В «Курьере торговли и промышленности» печатались отчеты товариществ и обществ, а также разные оплаченные статьи, которые умел добывать предприимчивый Я.А. Фейгин благодаря связям с коммерческим миром: многие товарищества с миллионными оборотами без затруднений могли заплатить сотню-другую рублей
за напечатание рекламной статьи или отчета в газете с
таким громким названием.
Такие публикации зависели от директоров-распорядителей, с которыми Я.А. Фейгин встречался
за завтраками в «Эрмитаже».
— Ах, забияка! Вот я тебя! — и стучит в стекло пальцем на воробья, который синичку клюнул… Затем идет в кабинет и работает. Перед обедом выходит в лес гулять, и
за ним три его любимые собаки: Бутылка, Стакан и огромная мохнатая Рюмка, которые были приучены
так, что ни на одну птицу не бросались; а после обеда спит до девяти часов.
«Припоминается мне
такой случай: И.С. Тургенев любил разбираться в почерках, отгадывая по их разнообразию не столько состояние в данный момент духа писавшего, сколько вообще личный характер и душевные свойства его. В тот день он получил из-за границы какую-то немецкую книгу с приложением автографов Гете и Шиллера.
В прихожей можно было наблюдать
такие сценки: входит в плюшевой ротонде сверкавшая тогда в Москве опереточная дива Панская и не может пролезть между столиком и кипами газет, чтобы добраться до комнаты Гермониуса, а
за столиком сидит Дементий, одновременно и сторож, и курьер, и швейцар, и чистит огромную селедку.
Когда явился в редакцию «Здоровья» судебный пристав описывать
за долги имущество И.И. Зарубина, то нашел его одного в единственной комнате с единственным столом, заваленным вырезками из газет, и с постелью, постланной на кипах журнала, а кругом вдоль стен вместо мебели лежали
такие же кипы.
Расходовались эти деньги подшибалами
так: 8 копеек сотка водки, 3 — хлеб, 10 — в «пырку»,
так звались харчевни, где
за пятак наливали чашку щей и на 4 копейки или каши с постным маслом, или тушеной картошки; иные ухитрялись еще из этого отрывать на махорку.
Поздно ночью, тайно, являлся к ним пьяный В.Н. Бестужев, посылал
за водкой, хлебом и огурцами, бил их смертным боем — и газета выходила. Подшибалы чувствовали себя как дома в холодной, нетопленой типографии, и
так как все были разуты и раздеты — босые и голые, то в осенние дожди уже не показывались на улицу.
До 1917 года у меня хранились записки и впечатления о выставке, которые я готовил к отдельному изданию, но
за обычной суетой
так и не докончил. Помню, что эта начатая работа у меня носила заглавие «Нижегородское обалдение».
Исключение насчет «на чай» прислуге он делал только
за этим почетным столом, чтоб не отставать от других. Здесь каждый платил
за себя, а Савва Морозов любил шиковать и наливал соседей шампанским. От него в этом не отставал и Савва Мамонтов. Мне как-то пришлось сидеть между ними. Я слушал с интересом рассказ Мамонтова о его Северном павильоне справа, а слева — Савва Морозов все подливал и подливал мне «Ау»,
так как Бугров сидел с ним рядом и его угощал Морозов.
Я взял купца
за руку, подвел его к вывешенному объявлению и показал красную строку. «Выставка вполне закончена». Выругал купец газетчиков и уверовал.
Так и дома скажет. А
таких купцов тысячи. Другие, оказывается, и совсем не были на выставке, а ругательски ругаются со слов газет и из желания хоть как-нибудь да поругать начальство, блеснуть перед слушателем смелостью и полиберальничать…
Так и пошел номер
за номером… В объявлении стояли имена заведующих отделами: финансовым, экономическим, земским и крестьянским — Г.П. Сазонов, литературным и политическим — А.В. Амфитеатров, научным — профессор П.И. Ковалевский и д-р И.Л. Янушкевич, музыкальным — И.Ф. Соловьев и Я.А. Рубинштейн, иностранным — Л.Ю. Гольштейн, театральным — Ю.Д. Беляев, московским — В.А. Гиляровский, провинциальным — фельетонист В.М. Дорошевич и общественным — А.В. Амфитеатров.
Кроме телефона, вещи менее срочные посылались почтой. Одна из
таких моих корреспонденций, напечатанная
за полной подписью, начиналась
так...
В конторе Андреевича я получал деньги, окруженный полицейскими офицерами. Один из них спросил меня, как это я, корреспондент, ухитрился
так вовремя приехать к событию и
за четыре дня до него перевести деньги. Я ответил ему довольно дерзко по-русски, и он больше ко мне не приставал.
При расставании Василий Степанович сказал, что если бы я не ушел тогда
так внезапно, то зимовник был бы теперь мой, что его и Анны Степановны мечта была выдать Женю
за меня замуж.
Неточные совпадения
Он знак подаст — и все хлопочут; // Он пьет — все пьют и все кричат; // Он засмеется — все хохочут; // Нахмурит брови — все молчат; //
Так, он хозяин, это ясно: // И Тане уж не
так ужасно, // И любопытная теперь // Немного растворила дверь… // Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; // Все встали: он к дверям идет.
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович
так же глуп, // Семен Петрович
так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот же друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё
так же смирен,
так же глух // И
так же ест и пьет
за двух.
За что ж виновнее Татьяна? //
За то ль, что в милой простоте // Она не ведает обмана // И верит избранной мечте? //
За то ль, что любит без искусства, // Послушная влеченью чувства, // Что
так доверчива она, // Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом и волею живой, // И своенравной головой, // И сердцем пламенным и нежным? // Ужели не простите ей // Вы легкомыслия страстей?
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! //
Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед
за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым,
за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его
так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?