Неточные совпадения
За
другим столом театральный критик, с шикарной бородой, в золотых очках, профессорского вида, Н.М. Городецкий писал рецензию о вчерашнем спектакле, а за средним столом кроил газеты полный и розовый А.П. Лукин, фельетонист и заведующий московским отделом, в помощники к которому я предназначался и
от которого получил приглашение.
От Тестова мы вышли полными
друзьями, и я с той минуты всего себя отдал «Русским ведомостям».
Когда пароход «Жаннета», затертый льдом, утонул в Ледовитом океане, за сто верст выше устья Лены, де Лонг с экипажем отправился южнее по льду и верстах в тридцати
от берега пересел на три лодки, из которых одной командовал сам,
другой инженер Мельвиль, а третьей лейтенант Чипп.
После обеда, на
другой день, я опять был в «Донской речи», и редактор мне подал гранку «Калмыцкое средство
от холеры», перекрещенную красными чернилами.
И ругань, неистовая ругань. Где-то почти рядом со мной глухо чмокнул револьверный выстрел, сейчас же
другой, и ни звука, а нас все давили. Я окончательно терял сознание и изнемогал
от жажды.
— На беду это! Не будет проку в этом царствовании! — самое яркое, что я слышал
от старика наборщика. Никто не ответил на его слова, все испуганно замолчали… и перешли на
другой разговор.
Кладбищ в Орехово-Зуеве было два: одно — Ореховское почетное, а
другое — Мызинское для остальных. Оно находилось в полуверсте
от церкви в небольшом сосновом лесочке, на песчаном кургане; там при мне похоронили семнадцать умерших в больнице и одиннадцать найденных на пожарище.
В ящике записка на мое имя: «
От благодарных гусляков» и прекрасный фарфоровый чайный сервиз, где, кроме обычной дюжины чашек, две большие с великолепным рисунком и надписью золотом: «В.А. Гиляровскому
от Гуслиц».
Другая такая же на имя жены. Одна именная чашка сохранилась до сих пор.
За следующими кружками пива выяснилось дело. А.М. Пазухин, который под псевдонимами потихоньку
от Н.И. Пастухова давал сценки в газету В.Э. Миллера, дал и эту мелочь. Она прошла вместе с
другими.
Они, В.А. Острогорский и Д.И. Тихомиров, старинные
друзья, после сели рядом и молча пили водку, время
от времени кидая
друг на
друга недружелюбные взгляды; у В.А. Острогорского еще сильнее косили глаза, а Д.И. Тихомиров постукивал своей хромой ногой.
Живя в Москве широкой жизнью, вращаясь в артистическом и литературном мире, задавая для своих
друзей обеды, лет через десять В.М. Лавров понял, что московская жизнь ему не под силу. В 1893 году он купил в восьми верстах
от городка Старая Руза, возле шоссе, клочок леса между двумя оврагами, десятин двадцать, пустошь Малеевку, выстроил в этом глухом месте дом, разбил сад и навсегда выехал из Москвы, посещая ее только по редакционным делам в известные дни, не больше раза в неделю.
В.М. Лавров выписывал его
от какого-то друга-грузина с Кавказа бочонками в 40 ведер и разливал сам по бутылкам.
Я ее записал всю,
от слова до слова, и, поручив дальнейшие речи
другому корреспонденту «Нового времени», Прокофьеву, бросился на телеграф и дословно передал срочной телеграммой в «Новое время» всю речь Витте.
Вернувшись в свой номер, я сравнил записанную мной речь Витте с полученной
от секретаря и нашел, что моя телеграмма несколько иная. Амфитеатрова в этот день я не видал и только на
другой день рассказал ему об этом.
Исключение насчет «на чай» прислуге он делал только за этим почетным столом, чтоб не отставать
от других. Здесь каждый платил за себя, а Савва Морозов любил шиковать и наливал соседей шампанским.
От него в этом не отставал и Савва Мамонтов. Мне как-то пришлось сидеть между ними. Я слушал с интересом рассказ Мамонтова о его Северном павильоне справа, а слева — Савва Морозов все подливал и подливал мне «Ау», так как Бугров сидел с ним рядом и его угощал Морозов.
Я прошел в контору редакции и, заплатив девять рублей, сдал объявление о выставке, такое, какое вывешено было на пароходе и вывешивается всюду, а на
другой день в редакцию сдал статью,
от которой отказаться было нельзя: напечатанным объявлением о готовности выставки редактор сжег свои корабли.
Иногда приходилось добывать сведения, которые по цензурным, политическим и
другим условиям московские газеты не печатали, но мне стесняться было нечего, и время
от времени проскакивали сенсации.
— У моего отца, — говорил М.М. Бойович, — есть
друг, албанец, которого он когда-то спас
от смерти. Он предлагал отцу совершить это путешествие, обещался сопровождать его и вернуть живым домой. В Албании существует обычай, что если за своего спутника, кто, по местному выражению, «взят на бесу», то его не трогают.
В Задонье, на зимовниках, я блаженствовал. Обыкновенно приезжал к управляющему казенным пунктом Гавриле Яковлевичу Политковскому, и
от него уже уезжал в самые глухие калмыцкие Дербенты, причем брал с собой специально для калмыков корзину с разными лакомствами: булками, бубликами, леденцами и
другой снедью.
Я у него баловался с неуками, но это его не удивляло: так будто и быть должно. Но ни одного слова, ни намека на прошлое я
от него не слыхал, хотя, рассказывая о донских коневодах, он не раз упоминал мне имя своего
друга, бывшего моего хозяина.
Во время выставки, на
другой день раздачи наград, проездом на Кавказ,
от поезда до поезда, остановился, чтобы ее посетить, Владимир Иванович Ковалевский, мой старый знакомый по Всероссийской выставке в Нижнем Новгороде в 1896 году. Он в это время занимал пост товарища министра финансов.
Неточные совпадения
Деревня, где скучал Евгений, // Была прелестный уголок; // Там
друг невинных наслаждений // Благословить бы небо мог. // Господский дом уединенный, // Горой
от ветров огражденный, // Стоял над речкою. Вдали // Пред ним пестрели и цвели // Луга и нивы золотые, // Мелькали сёлы; здесь и там // Стада бродили по лугам, // И сени расширял густые // Огромный, запущенный сад, // Приют задумчивых дриад.
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто в двадцать лет был франт иль хват, // А в тридцать выгодно женат; // Кто в пятьдесят освободился //
От частных и
других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно в очередь добился, // О ком твердили целый век: // N. N. прекрасный человек.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его,
друзья его // (Что, может быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но
от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне
друзья,
друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Театр уж полон; ложи блещут; // Партер и кресла, всё кипит; // В райке нетерпеливо плещут, // И, взвившись, занавес шумит. // Блистательна, полувоздушна, // Смычку волшебному послушна, // Толпою нимф окружена, // Стоит Истомина; она, // Одной ногой касаясь пола, //
Другою медленно кружит, // И вдруг прыжок, и вдруг летит, // Летит, как пух
от уст Эола; // То стан совьет, то разовьет, // И быстрой ножкой ножку бьет.
Кипя враждой нетерпеливой, // Ответа дома ждет поэт; // И вот сосед велеречивый // Привез торжественно ответ. // Теперь ревнивцу то-то праздник! // Он всё боялся, чтоб проказник // Не отшутился как-нибудь, // Уловку выдумав и грудь // Отворотив
от пистолета. // Теперь сомненья решены: // Они на мельницу должны // Приехать завтра до рассвета, // Взвести
друг на
друга курок // И метить в ляжку иль в висок.