Неточные совпадения
Надо сразу! Первое
дело, не давать раздумываться. А
в лодку сели, атамана выбрали, поклялись стоять всяк за свою станицу и слушаться атамана, —
дело пойдет. Ни один станичник еще своему слову не изменял.
На вечернем учении повторилось то же. Рота поняла,
в чем
дело. Велиткин пришел с ученья туча тучей, лег на нары лицом
в соломенную подушку и на ужин не ходил. Солдаты шептались, но никто ему не сказал слова.
Дело начальства наказывать, а смеяться над бедой грех — такие были старые солдатские традиции. Был у нас барабанщик, невзрачный и злополучный с виду, еврей
Шлема Финкельштейн. Его перевели к нам из пятой роты, где над ним издевались командир и фельдфебель, а здесь его приняли как товарища.
Дисциплина была железная, свободы никакой, только по воскресеньям отпускали
в город до девяти часов вечера. Опозданий не полагалось. Будние
дни были распределены по часам, ученье до упаду, и часто, чистя сапоги
в уборной еще до свету при керосиновой коптилке, вспоминал я свои нары, своего
Шлему, который, еще затемно получив от нас пятак и огромный чайник, бежал
в лавочку и трактир, покупал «на две чаю, на две сахару, на копейку кипятку», и мы наслаждались перед ученьем чаем с черным хлебом.
— Раз уж вы вмешались
в дело, сами и выпутывайтесь.
Идите с ним
в квартал… А ты осторожно неси ребенка, — приказал он сторожу.
«Слушаюсь, — отвечает рекрут, догадавшись,
в чем
дело, повертывается и
идет, а Рачковский ему вслед: — Не забудь рубль сдачи принести!»
Пошел в канцелярию, взял у Рачковского лист бумаги и на другой
день подал докладную записку об отставке Вольскому, которого я просил даже не уговаривать.
Показал мне прием, начал резать, но клейкий кубик, смассовавшийся
в цемент, плохо поддавался, приходилось сперва скоблить. Начал я.
Дело пошло сразу. Не успел Иваныч изрезать половину, как я кончил и принялся за вторую. Пот с меня лил градом. Ладонь правой руки раскраснелась, и
в ней чувствовалась острая боль — предвестник мозолей.
День был холодный, и оборванцы не
пошли на базар. Пили дома, пили до дикости. Дым коромыслом стоял: гармоника, пляска, песни, драка… Внизу
в кухне заядлые игроки дулись
в «фальку и бардадыма», гремя медяками. Иваныч, совершенно больной, лежал на своем месте. Он и жалованье не ходил получать и не ел ничего
дня четыре. Живой скелет лежал.
Вскоре Иваныча почти без чувств отвезли
в больницу. На другой
день в ту же больницу отвезли и Суслика, который как-то сразу заболел. Через несколько
дней я
пошел старика навестить, и тут вышло со мной нечто уж совсем несуразное, что перевернуло опять мою жизнь.
Дней через пять мы были во Владикавказе, где к нашей партии прибавилось еще солдат, и мы
пошли пешком форсированным маршем по Военно-Грузинской дороге. Во Владикавказе я купил великолепный дагестанский кинжал, бурку и чувяки с ноговицами,
в которых так легко и удобно было
идти, даже, пожалуй, лучше, чем
в лаптях.
Во Мцхетах мы разделились. Архальский со своими солдатами ушел на Тифлис и дальше
в Карс, а мы направились
в Кутаис, чтобы
идти на Озургеты,
в Рионский отряд. О происшествии на станции никто из солдат не знал, а что подумал комендант и прислуга об убежавших через окно, это уж их
дело. И
дело было сделано без особого шума
в какие-нибудь три минуты.
В Кутаисе мы пробыли два
дня; я
в это время снялся
в своей новой черкеске и
послал три карточки
в Россию — отцу, Гаевской и Далматову.
Я пользовался общей любовью и, конечно, никогда ни с кем не ссорился, кроме единственного случая за все время, когда одного франта резонера, пытавшегося совратить с пути молоденькую актрису, я отвел
в сторону и прочитал ему такую нотацию, с некоторым обещанием, что на другой
день он не явился
в театр,
послал отказ и уехал из Пензы.
Догадываясь,
в чем
дело, Анна Алексеевна
посылает Бурлака. Тот приезжает. Островский встречает его сухо.
Оборудовали на Страстном бульваре
в доме Редлих прекрасный зал, и
дело пошло. Лет через пять возвратили Сергею 500 рублей, а
в 1896 году я, будучи председателем совета общества, отвез ему и остальные 500 рублей, получив
в этом расписку, которая и поныне у меня.
Гимнастические классы тогда у нас были по вторникам, четвергам и субботам от восьми до десяти вечера.
В числе помощников Постникова и Тарасова был великолепный молодой гимнаст П.И. Постников, впоследствии известный хирург.
В числе учеников находились два брата Дуровы, Анатолий и Владимир. Уж отсюда они
пошли в цирк и стали входить
в славу с первых
дней появления на арене.
Четырнадцать
дней я
посылал с нарочным и по телеграфу сведения о каждом шаге работы… И все это печаталось
в «Листке», который первый поместил мою большую телеграмму о катастрофе и который
шел в это время нарасхват.
— Да, знаешь,
в день коронации и вдруг «Горькая судьбина»… Пусть она на второй, на третий
день идет. Только не
в первый.
И
в день коронации
шло у нас «Светит, да не греет», а
в слободе «Ворона
в павлиньих перьях» и «Недоросль»…
И если, «паче чаяния», в ней откроется ему внезапный золотоносный прииск, с богатыми залогами, — в женщинах не редки такие неожиданности, — тогда, конечно, он поставит здесь свой домашний жертвенник и посвятит себя развитию милого существа: она и искусство будут его кумирами. Тогда и эти эпизоды, эскизы, сцены — все
пойдет в дело. Ему не над чем будет разбрасываться, жизнь его сосредоточится и определится.
Неточные совпадения
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами //
В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом //
Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но
дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви
в знойный
день // Давать насильственную тень.
Привычка усладила горе, // Не отразимое ничем; // Открытие большое вскоре // Ее утешило совсем: // Она меж
делом и досугом // Открыла тайну, как супругом // Самодержавно управлять, // И всё тогда
пошло на стать. // Она езжала по работам, // Солила на зиму грибы, // Вела расходы, брила лбы, // Ходила
в баню по субботам, // Служанок била осердясь — // Всё это мужа не спросясь.
Волшебный край! там
в стары годы, // Сатиры смелый властелин, // Блистал Фонвизин, друг свободы, // И переимчивый Княжнин; // Там Озеров невольны дани // Народных слез, рукоплесканий // С младой Семеновой
делил; // Там наш Катенин воскресил // Корнеля гений величавый; // Там вывел колкий Шаховской // Своих комедий шумный рой, // Там и Дидло венчался
славой, // Там, там под сению кулис // Младые
дни мои неслись.
«Не влюблена ль она?» — «
В кого же? // Буянов сватался: отказ. // Ивану Петушкову — тоже. // Гусар Пыхтин гостил у нас; // Уж как он Танею прельщался, // Как мелким бесом рассыпался! // Я думала:
пойдет авось; // Куда! и снова
дело врозь». — // «Что ж, матушка? за чем же стало? //
В Москву, на ярманку невест! // Там, слышно, много праздных мест» — // «Ох, мой отец! доходу мало». — // «Довольно для одной зимы, // Не то уж дам хоть я взаймы».
Глядишь — и площадь запестрела. // Всё оживилось; здесь и там // Бегут за
делом и без
дела, // Однако больше по
делам. // Дитя расчета и отваги, //
Идет купец взглянуть на флаги, // Проведать,
шлют ли небеса // Ему знакомы паруса. // Какие новые товары // Вступили нынче
в карантин? // Пришли ли бочки жданных вин? // И что чума? и где пожары? // И нет ли голода, войны // Или подобной новизны?