Неточные совпадения
Какое это имя и было ли у него другое — я не
знаю.
Дом Кудрявого был
как раз против окон гимназии, и во флигеле этого дома жили ссыльные, к которым очень благоволила семья Кудрявых, а жена Кудрявого, Мария Федоровна, покровительствовала им открыто, и на ее вечерах, среди губернской
знати, обязательно присутствовали важнейшие из ссыльных.
Меня вообще в разговорах не стеснялись. Саша и мой репетитор Николай Васильев раз навсегда предупредили меня, чтобы я молчал о том, что слышу, и что все это мне для будущего надо
знать. Конечно, я тоже гордо чувствовал себя заговорщиком, хотя мало что понимал. Я
как раз пришел к разговору о Стеньке. Левашов говорил о нем с таким увлечением, что я сидел, раскрыв рот. Помню...
Я смотрел на Китаева,
как на сказочного богатыря, и он меня очень любил, обучал гимнастике, плаванию, лазанью по деревьям и некоторым невиданным тогда приемам, происхождение которых я постиг десятки лет спустя,
узнав тайны джиу-джитсу.
— Фофан был рыжий, так, моего роста и такой же широкий, здоровущий и красный из лица,
как медная кастрюля, вроде индейца. Пригнали меня к нему
как раз накануне отхода из Кронштадта в Камчатку. Судно,
как стеклышко, огнем горит — надраили. Привели меня к Фофану, а он уже
знает.
Уж я после
узнал, что меня взяли в ватагу в Ярославле вместо умершего от холеры, тело которого спрятали на расшиве под кичкой — хоронить в городе боялись,
как бы задержки от полиции не было… Старые бурлаки, люди с бурным прошлым и с юности без всяких паспортов, молчали: им полиция опаснее холеры. У половины бурлаков паспортов не было. Зато хозяин уж особенно ласков стал: три раза в день водку подносил с отвалом, с привалом и для здоровья.
— Вот он, грех-то!
Как нечистый-то запутал! Про пса смердящего пели, — а не
знали…
— Загляделся на нее, да и сам не
знаю, что сказал, а вышло здорово, в рифму… Рядом со мной стоял шпак во фраке. Она к нему, говорит первый слог, он ей второй, она ко мне, другой задает слог, я и сам не
знаю,
как я ей ахнул тот же слог, что он сказал… Не подходящее вышло. Я бегом из зала!
Я слишком волновался, потому что решил занять огромную сумму, 25 рублей, и не
знал,
как решительнее сказать это.
Как пройти в часть — не
знаю.
—
Знаете наших дядек, которых приставляют к рекрутам, — ведь грубые все. Вы видали,
как обращаются с рекрутами… На что уж ротный писарь Рачковский, и тот дерет с рекрутов. Мне в прошлом году жаловались: призвал рекрута из богатеньких и приказывает ему...
— Потом придет время, и гривенники гнуть будешь. Пока еще силы мало, а там будешь. А главное, силой не хвастайся,
зная про себя, на всяк случай, и никому не рассказывай,
как что делаешь, а
как проболтаешься, и силушке твоей конец, такое заклятие я на тебя кладу…
— Я тоже зимогор, уж десяток годов коло Будилова околачиваюсь, а сейчас при месте, у Сорокина, на белильном… Да вчера получка была, загулял… И шапку пропил…
Как и дойду, не
знаю…
Разговорились. Я между прочим сказал, что не
знаю,
как прозимогорю до водополья и что сегодня ночевать негде.
Подробнее об этом дальше, а пока я скажу, что «Обреченные» — это беллетристический рассказ с ярким и верным описанием ужасов этого завода, где все имена и фамилии изменены и не назван даже самый город, где был этот завод, а главные действующие лица заменены другими, — словом, написан так, чтобы и
узнать нельзя было, что одно из действующих лиц — я, самолично, а другое главное лицо рассказа совсем не такое,
как оно описано, только разве наружность сохранена…
Это, конечно, было не без риска, так
как при больнице было арестантское отделение, куда я, служа в полку, не раз ходил начальником караула,
знал многих, и неприятная встреча для меня была обеспечена.
— Рождеством я заболел, — рассказывал Улан, — отправили меня с завода в больницу, а там конвойный солдат признал меня, и попал я в острог
как бродяга. Так до сего времени и провалялся в тюремной больнице, да и убежал оттуда из сада, где больные арестанты гуляют… Простое дело — подлез под забор и драла… Пролежал в саду до потемок, да в Будилов, там за халат эту сменку добил. Потом на завод
узнать о Репке — сказали, что в больнице лежит. Сторож Фокыч шапчонку да штаны мне дал… Я в больницу вчера.
— Ну да, он записался так и все время так жил… Бородищу во
какую отрастил — ни в жисть не
узнать, допрежь одни усы носил.
— Извольте. Я бежал из дома и не желаю, чтобы мои родители
знали, где я и, наконец, что я попал в полицию. Вы на моем месте поступили бы, уверен я, так же, так
как не хотели бы беспокоить отца и мать.
—
Знаете что, молодой человек. Я пьяница, Ташкент брал, Мишку Хлудова перепивал, и сам Михаил Григорьевич Черняев, уж на что молодчина был, дивился,
как я пью… А таких, извините, пьяниц, извините, еще не видал.
— Потом, — продолжал Карганов, — все-таки я его доколотил. Можете себе представить, год прошел, а вдруг опять Хаджи-Мурат со своими абреками появился, и сказал мне командир: «Ты его упустил, ты его и лови, ты один его в лицо
знаешь»… Ну и теперь я не пойму,
как он тогда жив остался! Долго я его искал, особый отряд джигитов для него был назначен, одним таким отрядом командовал я, ну нашел. Вот за него тогда это и получил, — указал он на Георгия.
Как бы то ни было, а сумасшедшую барыню я сыграл, и многие за кулисами, пока я не вышел со сцены, не выпрямился и не заговорил своим голосом, даже и внимания не обратили, а публика так и не
узнала. Уже после похохотали все.
Белов ко мне, но остановился… Глядит на меня, да
как заплачет… Уж насилу я его успокоил, дав слово, что этого никто не
узнает… Но
узнали все-таки помимо меня: зачем-то понадобился паспорт в контору театра, и там прочли, а потом
узнал Далматов и — все: против «особых примет» надпись на новом паспорте была повторена: «Скверно играет Гамлета».
— Их двадцать девять, я
знаю, но
как их здоровье?
— Пусть у себя поищут, а то эти подлецы-купцы
узнают и пакостить будут, посмотрим,
как они завтра завертятся,
как караси на сковородке, пузатые… Вот рабочие так обрадуются, читать газету взасос будут, а там сами нас завалят корреспонденциями про свои беспорядки.
И там на дворе от очевидцев я
узнал, что рано утром 25 июня к дворнику прибежала испуганная Ванда и сказала, что у нее в номере скоропостижно умер офицер. Одним из первых вбежал в номер парикмахер И.А. Андреев, задние двери квартиры которого
как раз против дверей флигеля. На стуле, перед столом, уставленным винами и фруктами, полулежал без признаков жизни Скобелев. Его сразу
узнал Андреев. Ванда молчала, сперва не хотела его называть.
Неточные совпадения
Купцы. Так уж сделайте такую милость, ваше сиятельство. Если уже вы, то есть, не поможете в нашей просьбе, то уж не
знаем,
как и быть: просто хоть в петлю полезай.
Городничий (в сторону).О, тонкая штука! Эк куда метнул!
какого туману напустил! разбери кто хочет! Не
знаешь, с которой стороны и приняться. Ну, да уж попробовать не куды пошло! Что будет, то будет, попробовать на авось. (Вслух.)Если вы точно имеете нужду в деньгах или в чем другом, то я готов служить сию минуту. Моя обязанность помогать проезжающим.
Хлестаков. Право, не
знаю. Ведь мой отец упрям и глуп, старый хрен,
как бревно. Я ему прямо скажу:
как хотите, я не могу жить без Петербурга. За что ж, в самом деле, я должен погубить жизнь с мужиками? Теперь не те потребности; душа моя жаждет просвещения.
Как бы, я воображаю, все переполошились: «Кто такой, что такое?» А лакей входит (вытягиваясь и представляя лакея):«Иван Александрович Хлестаков из Петербурга, прикажете принять?» Они, пентюхи, и не
знают, что такое значит «прикажете принять».
Хлестаков. Черт его
знает, что такое, только не жаркое. Это топор, зажаренный вместо говядины. (Ест.)Мошенники, канальи, чем они кормят! И челюсти заболят, если съешь один такой кусок. (Ковыряет пальцем в зубах.)Подлецы! Совершенно
как деревянная кора, ничем вытащить нельзя; и зубы почернеют после этих блюд. Мошенники! (Вытирает рот салфеткой.)Больше ничего нет?