Неточные совпадения
Я сидел
один на носу парохода и смотрел на каждое еще так недавно исшаганное местечко, вспоминал всякую мелочь, и все
время неотступно меня преследовала песня бурлацкая...
С упорством черного пуделя я добивался во
время путины, на переменах и ночевках у всех бурлаков — откуда взялся этот черный пудель. Никто не знал.
Один ответ...
И до того ли было! Взять хоть полк. Ведь это был 1871 год, а в полку не то что солдаты, и мы, юнкера, и понятия не имели, что идет франко-прусская война, что в Париже коммуна… Жили своей казарменной жизнью и, кроме разве как в трактир, да и то редко, никуда не ходили, нигде не бывали, никого не видали, а в трактирах в те
времена ни
одной газеты не получалось — да и читать их все равно никто бы не стал…
По крайней мере за
время моей службы у Вольского ни
один солдат им не был отдан под суд.
Надо сказать, что Шлема был первый еврей, которого я в жизни своей видал: в Вологде в те
времена не было ни
одного еврея, а в бурлацкой ватаге и среди крючников в Рыбинске и подавно не было ни
одного.
Из всех нас был только
один юноша, Митя Денисов, который имел в городе одинокую старушку бабушку, у которой и проводил все свободное
время и в наших выпивках и гулянках не участвовал.
В трактирах тогда тоже не получалось газет, и я за
время службы не прочитал ни
одной книги, ни
одного журнала.
На другой день во
время большой перемены меня позвал учитель гимнастики, молодой поручик Денисов, и после разговоров привел меня в зал, где играли ученики, и заставил меня проделать приемы на турнике и на трапеции, и на параллельных брусьях; особенно поразило всех, что я поднимался на лестницу, притягиваясь на
одной руке. Меня ощупывали, осматривали, и установилось за мной прозвище...
И в
одно время у них — уж сколько я наблюдаю — глаза вместе загораются…
— Ну да, он записался так и все
время так жил… Бородищу во какую отрастил — ни в жисть не узнать, допрежь
одни усы носил.
Квартальные пошептались, и
один из них пошел налево в дверь, а меня в это
время обыскали, взяли кошелек с деньгами, бумаг у меня не было, конечно, никаких.
…Степи. Незабвенное
время. Степь заслонила и прошлое и будущее. Жил текущим днем, беззаботно. Едешь
один на коне и радуешься.
Во
время персидского похода понравилась казакам лошадь
одного коневода — богатого перса.
Во
время войны жалованье утраивалось — 2 р. 70 к. в треть. Только что произведенные два ефрейтора входят в трактир чай пить, глядят и видят — рядовые тоже чай пьют… И важно говорит
один ефрейтор другому: «На какие это деньги рядовщина гуляет? Вот мы, ефрейторы, другое дело».
Когда кустарник по
временам исчезает, на голых камнях я висну над пропастью,
одним плечом касаясь скалы, нога над бездной, а сверху грузин напевает какой-то веселый мотив.
Мы вышли до солнышка, пообедали в Цисквили, где наткнулись на
одно смешное происшествие: на берег ночью выкинуло дохлого дельфина, должно быть, убитого во
время перестрелки с кораблями.
Одна из них попала к Правдину, и даже во
время немецкой войны как-то при встрече он сказал мне...
Я пользовался общей любовью и, конечно, никогда ни с кем не ссорился, кроме единственного случая за все
время, когда
одного франта резонера, пытавшегося совратить с пути молоденькую актрису, я отвел в сторону и прочитал ему такую нотацию, с некоторым обещанием, что на другой день он не явился в театр, послал отказ и уехал из Пензы.
Одна из них умерла, а другая окончательно перешла на сцену и стала известной в свое
время инженю Дубровиной.
Одна из серьезных бесед началась анекдотом. Служил у нас первым любовником некоторое
время актер Белов и потребовал, чтобы Далматов разрешил ему сыграть в свой бенефис Гамлета. Далматов разрешил. Белов сыграл скверно, но сбор сорвал. Настоящая фамилия Белова была Бочарников. Он крестьянин Тамбовской губернии, малограмотный. С ним я путешествовал пешком из Моршанска в Кирсанов в труппе Григорьева.
А.Н. Островский любил Бурлака, хотя он безбожно перевирал роли. Играли «Лес». В директорской ложе сидел Островский. Во
время сцены Несчастливцева и Счастливцева, когда на реплику первого должен быть выход, — артиста опоздали выпустить. Писарев сконфузился, злится и не знает, что делать. Бурлак подбегает к нему с папироской в зубах и, хлопая его по плечу, фамильярно говорит
одно слово...
Наконец, уж совсем шепотом, с оглядкой, мне передавал
один либерал, что его отравило правительство, которое боялось, что во
время коронации, которая будет через год, вместо Александра III обязательно объявят царем и коронуют Михаила II, Скобелева, что пропаганда ведется тайно и что войска, боготворящие Скобелева, совершат этот переворот в самый день коронации, что все уж готово.
Смутно помнится после ужасов Кукуевки все то, что в другое
время не забылось бы. Единственное, что поразило меня на веки вечные, так это столетний сад, какого я ни до, ни после никогда и нигде не видел, какого я и представить себе не мог.
Одно можно сказать: если Тургенев, описывая природу русских усадеб, был в этом неподражаемо велик — так это благодаря этому саду, в котором он вырос и которым он весь проникся.
И все это у меня выходило очень просто, все уживалось как-то, несмотря на то, что я состоял репортером «Московского листка», дружил с Пастуховым и его компанией. И в будущем так всегда было, я печатался одновременно в «Русской мысли» и в «Наблюдателе», в «Русских ведомостях» и «Новом
времени»… И мне,
одному только мне, это не ставилось в вину, да я и сам не признавал в этом никакой вины, и даже разговоров об этом не было. Только как-то у Лаврова Сергей Андреевич Юрьев сказал мне...