Неточные совпадения
Узнаю, что в прошлом году театр держал Звездочкин, известный московский любитель, и что этот Звездочкин и
есть князь Имеретинский. Служить у него считалось за большое счастье: он первый повысил актерам жалованье до неслыханных дотоле размеров. Звездочкин три раза
был антрепренером, неизбежно прогорал и снова
жил то в Москве, то в Тамбове, где изредка выступал на сцене.
Женщина осталась с дочкой — ни вдова, ни замужняя, без куска хлеба. Это
было в Воронеже, она
жила в доме купца Аносова, дяди Григория Ивановича, куда последний приехал погостить. За год до этого, после рождения младшей дочери Нади, он похоронил жену. Кроме Нади, остались трехлетний Вася и пятилетняя Соня.
В Тамбове Изорин появился перед Масленицей, мирно
проживал у своего друга, стараясь меньше показываться в «высшем» обществе, где
были у него и друзья и враги. Но враги не личные, а по политическим взглядам.
В Париже Н. П. Вышеславцев
прожил в течение нескольких лет свое состояние и впоследствии
был привлечен за участие в Коммуне, но, как русский дворянин известной фамилии, не
был расстрелян, а только выслан. Когда он явился в Россию без гроша денег, родственники-помещики отшатнулись от «якобинца», и он
проживал у своих друзей по их имениям.
Моршанск в то время
был небольшим городком, известным хлебной торговлей; в нем
жило много богатых купцов, среди которых
были и миллионеры, как, например, скопцы Плотицыны. Подъезжающих к Моршанску встречали сотни ветряных мельниц, машущих крыльями день и ночь. Внутри города, по реке Цне, стояла когда-то громадная водяная «Кутайсовская» мельница со столетней плотиной, под которой
был глубокий омут, и в нем водились огромнейшие сомы.
Ваня Семилетов нашел нам квартиры дешевые, удобные, а кто хотел — и с харчами. Сам он
жил у отца Белова, которого и взял портным в театр. Некоторые актеры встали на квартиры к местным жителям, любителям драматического искусства. В Тамбов приехали Казаковы и Львов-Дитю. Григорий Иванович
был у больной дочери. Его роли перешли к Львову, и он в день открытия играл Городничего в «Ревизоре».
— «Его, властителя, героя, полубога…» Друга моего Гришу Кулебякина убили здесь… «Человек он
был». «Орел, не вам чета»… Ты видишь меня? Хорош?… Подковки гнул. А перед ним я
был мальчишка и щенок. Кулачище — во! Вот Сухово-Кобылин всю правду, как
было, написал… Только фамилию изменил, а похожа: Ку-ле-бя-кин у него Семи-пя-дов. А мою фамилию целиком поставил: «После докучаевской трепки не
жить!» После истории в Курске не
жить!
— Вот, Федя, мой друг Владимир Алексеевич,
будет жить у нас. Нравится? Ну, вот завтра и переезжай!
Этот тоже народник, точь-в-точь брат. Я с ним познакомился в Туле, года три назад, когда его вернули из Сибири.
Живет в имении у родственницы, под Тулой, близ Черни. Я
был у него там в гостях… Помню только имя этой старой дамы — Елизавета Мардарьевна.
Дружеская встреча с ним на разговенье у А. А. Бренко сразу подняла меня в глазах тех, кто знал Васю и кто знал, что он
живет по паспорту клинского мещанина Васильева, а на самом деле он вовсе не Васильев, а Шведевенгер, скрывшийся из Петербурга во время обыска в Слепцовской коммуне в Эртелевом переулке. На месте того старого дома, где
была эта коммуна, впоследствии А. А. Суворин выстроил огромный дворец для своей газеты «Новое время».
После долгого перерыва я увидел Анну Алексеевну в 1921 году. Она
жила в одной из комнат той же квартиры в переулочке близ Смоленского рынка, где еще недавно
была ее рабочая студия.
Поезд отходит через два часа, в одиннадцать ночи. Пошел в «Славянский базар»
поесть да с Лубянской площади вдруг и повернул на Солянку. Думаю: зайду на Хиву, в «вагончик», где я
жил, угощу старых приятелей и прямо на курьерский, еще успею. А на другой день проснулся на нарах в одной рубашке… Друзья подпустили ко мне в водку «малинки». Даже сапог и шпор не оставили… Как рак мели. Теперь переписываю пьесы — и счастлив.
Он
был холост.
Жил одиноко, в небольшом номере в доме Мосолова на Лубянке, поближе к Малому театру, который
был для него все с его студенческих времен. Он не играл в карты, не кутил, и одна неизменная любовь его
была к драматическому искусству и к перлу его — Малому театру. С юности до самой смерти он
был верен Малому театру. Неизменное доказательство последнего — его автограф, который случайно уцелел в моих бумагах и лежит предо мною.
Да и не трудно
было расплескать миллионы. Два сына Губонина
были люди некоммерческие. Отцовское дело
было с убытком ликвидировано. Гурзуф продан, из своего дома пришлось выехать на квартиру, и братьев разорили ростовщики. Первое время, пока еще
были средства, братья
жили широко. Благотворительные генералы и дамы-благотворительницы обирали их вовсю, да вообще у них никому отказу не
было в деньгах.
Служу в Воронеже. Прекрасный летний театр, прекрасная труппа. Особый успех имеют Далматов и инженю М. И. Свободина-Барышова. Она, разойдясь со своим мужем, известным актером Свободиным-Козиенко, сошлась с Далматовым. Это
была чудесная пара, на которую можно любоваться. С этого сезона они
прожили неразлучно несколько лет. Их особенно принимала избалованная воронежская публика, а сборов все-таки не
было.
Мария Николаевна дружила только с М. И. Свободиной, изредка в свободные вечера, по субботам, она бывала у нее. Иногда бывали и мы у нее. Я говорю «мы», то
есть Свободина, Далматов и я. Редко заходил Казанцев, но, переговорив о театральных делах, исчезал, а Правдин
жил где-то на окраине у знакомого немца, и его видели мы только на спектаклях и репетициях. Экономный немец, он избегал наших завтраков и ужинов.
Надо заметить, что Дьяченко, известный драматург,
жил в Воронеже, где сам ставил свои пьесы, всегда на современные жгучие темы, и
был любимцем местной публики, и особенно молодежи, так как все его пьесы
были именно «с душком».
Как-то ночевал у меня Антоша Чехонте. Так мы всю ночь,
будучи оба трезвые, провожали Лиодора, а он непременно нас, и так до света.
Был ли он женат или просто много лет
жил с этой женщиной, никто не знал. Он ее никак не рекомендовал, а она вела себя, как жена. Каждому приходящему совала лещом руку и сразу тащила на стол водку.
В Струкову
был, конечно, платонически и безнадежно, влюблен Вася, чего она не замечала. Уже десятки лет спустя я ее встретил в Москве, где она
жила после смерти своего мужа Свободина (Козиенко), умершего на сцене Александрийского театра в 1892 году. От него у нее
был сын Миша Свободин, талантливый молодой поэт, московский студент, застрелившийся неожиданно для всех. Я его встречал по ночам в игорных залах Художественного кружка. Он втянулся в игру, и, как говорили, проигрыш
был причиной его гибели.
Я видел всех знаменитостей за полвека, я видел и слышал овации в самые торжественные моменты жизни сцены, но все это покрывалось для меня этими пережитыми минутами, может
быть, потому, что я
был тогда молод и весь
жил театром.
Неточные совпадения
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё
было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он
живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Служив отлично-благородно, // Долгами
жил его отец, // Давал три бала ежегодно // И промотался наконец. // Судьба Евгения хранила: // Сперва Madame за ним ходила, // Потом Monsieur ее сменил; // Ребенок
был резов, но мил. // Monsieur l’Abbé, француз убогой, // Чтоб не измучилось дитя, // Учил его всему шутя, // Не докучал моралью строгой, // Слегка за шалости бранил // И в Летний сад гулять водил.
А что ж Онегин? Кстати, братья! // Терпенья вашего прошу: // Его вседневные занятья // Я вам подробно опишу. // Онегин
жил анахоретом; // В седьмом часу вставал он летом // И отправлялся налегке // К бегущей под горой реке; // Певцу Гюльнары подражая, // Сей Геллеспонт переплывал, // Потом свой кофе
выпивал, // Плохой журнал перебирая, // И одевался…
Покамест упивайтесь ею, // Сей легкой жизнию, друзья! // Ее ничтожность разумею // И мало к ней привязан я; // Для призраков закрыл я вежды; // Но отдаленные надежды // Тревожат сердце иногда: // Без неприметного следа // Мне
было б грустно мир оставить. //
Живу, пишу не для похвал; // Но я бы, кажется, желал // Печальный жребий свой прославить, // Чтоб обо мне, как верный друг, // Напомнил хоть единый звук.
Высокой страсти не имея // Для звуков жизни не щадить, // Не мог он ямба от хорея, // Как мы ни бились, отличить. // Бранил Гомера, Феокрита; // Зато читал Адама Смита // И
был глубокий эконом, // То
есть умел судить о том, // Как государство богатеет, // И чем
живет, и почему // Не нужно золота ему, // Когда простой продукт имеет. // Отец понять его не мог // И земли отдавал в залог.