Неточные совпадения
Перед началом спектакля он рабочим и бутафору помогал, а потом его
главной бессменной работой
было поднимать занавес, что он делал и ловко и бесшумно.
Первую содержал С. И. Напойкин, а вторую — С. Ф. Рассохин. Первая обслуживала
главным образом московских любителей и немногих провинциальных антрепренеров, а вторая широко развернула свое дело по всей провинции, включительно до Сибири и Кавказа. Печатных пьес, кроме классических (да и те редко попадались), тогда не
было: они или переписывались, или литографировались. Этим специально занимался Рассохин. От него театры получали все пьесы вместе с расписанными ролями.
Радость, когда я привел таких гостей,
была неописуема. Я дал пять рублей, хозяйка квартиры подала нам «смирновки», а другим сивухи. По законам ночлежки водку обязаны покупать у хозяйки — это ее
главный доход. Водка, конечно, всегда разбавлена водой, а за «смирновку» в запечатанном виде платилось вдвое.
Уходить поздно. Надо находить другой выход. Зная диспозицию нападения врага, вмиг соображаю и успокаиваюсь: первое дело следить за Дылдой и во что бы то ни стало не дать потушить лампу: «темная» не удастся, при огне не решатся. Болдоха носит бороду — значит, трусит. Когда Болдоха меня узнает, я скажу ему, что узнал Безухого, открою секрет его шапки — и кампания выиграна. А пока
буду следить за каждым, кто из чужих полезет к столу, чтобы сорвать лампу.
Главное — за Дылдой.
На десять лет замолчала Дума, пока какой-тo смелый
главный опять не поднял этого Аполлонова вопроса об открытии пролета для удобства проезда. И снова получился такой же строгий оклик, хотя командующий войсками
был другой генерал — Бреверн де ля Гарди.
По случаю болезни двух
главных артистов отменили спектакль и решили заменить его музыкально-литературным вечером, программа которого
была составлена на утренней репетиции, участвующие частью приглашены тут же, а если кто не явится, легко
было заменить кем-нибудь из провинциальных известностей, из которых каждому
было лестно выступить на московской сцене.
Дирекция успокоилась, потому что такой состав сохранял сбор, ожидавшийся на отмененную «Злобу дня», драму Потехина, которая прошла с огромным успехом год назад в Малом театре, но почему-то
была снята с репертуара.
Главную женскую роль тогда в ней играла Ермолова. В провинции «Злоба дня» тоже делала сборы. Но особый успех она имела потому, что в ней
был привлекателен аромат скандала.
Старая мода скандирования стихов гремевшими трагиками уже прошла, мелодекламация, скрывающая недостатки стиха,
была не нужна, потому что стихи выбирались по Пушкину — «если брать рифму, бери лучшую», да и содержание выбиралось глубокое, а
главное, по возможности или с протестом, или с гражданской скорбью, всегда со смыслом.
В сентябре 1902 года Болгария праздновала двадцатипятилетний юбилей Шипки, на который
были приглашены русские гости, участники шипкинских боев. Праздник прошел блестяще. Маневрами
были повторены все
главные сражения, точь-в-точь, как они
были тогда.
Н. С. Песоцкий, взглянув на часы, взял меня под руку. Мы свернули с
главной аллеи, в конце которой
был виден театр, в глухую аллею.
В антрактах эта публика не осаждала буфет, а гуляла группами в глухих аллеях сада. Некоторые группы громко обсуждали игру артистов, спорили. Другие
были не так шумны, но все же оживленны, держались свободно и вместе с тем скромно, даже серьезно. Зато гудели они в театре, после окончания спектакля вызывали по нескольку раз своих любимцев, а
главное — Ермолову.
Когда потом Н. А. Лейкин, издатель «Осколков», укорял Пальмина, что он мог подвести журнал подобным стихотворением, то последний ответил: уверен, что ничего за это не
будет, потому что отвечает цензор, который разрешает, а если уж такое несчастье и случилось, то ни
Главное управление по делам печати, ни даже сам министр внутренних дел не осмелится привлечь цензора: это все равно, что признать, что царь — пустоголовый дурак. Таков
был Пальмин.
Такой диалог происходил в заштатном городишке Тамбовской губернии, где не только тротуаров, а и мостовой даже на
главной улице не
было, а щегольнула там не слыханным дотоле в здешних местах словом супруга полицейского пристава, выслужившегося из городовых при охране губернаторского дома, где губернаторша поженила его на своей прачке, а губернатор произвел в квартальные.
— Черный нос, значит, из злых, из цепных, — важно и твердо заметил Коля, как будто все дело было именно в щенке и в его черном носе. Но
главное было в том, что он все еще изо всех сил старался побороть в себе чувство, чтобы не заплакать как «маленький», и все еще не мог побороть. — Подрастет, придется посадить на цепь, уж я знаю.
Неточные совпадения
«Слыхали, ну так что ж?» // — В ней
главный управляющий //
Был корпуса жандармского // Полковник со звездой, // При нем пять-шесть помощников, // А наш Ермило писарем // В конторе состоял.
Хотя
главною целью похода
была Стрелецкая слобода, но Бородавкин хитрил. Он не пошел ни прямо, ни направо, ни налево, а стал маневрировать. Глуповцы высыпали из домов на улицу и громкими одобрениями поощряли эволюции искусного вождя.
Словом сказать, в полчаса, да и то без нужды, весь осмотр кончился. Видит бригадир, что времени остается много (отбытие с этого пункта
было назначено только на другой день), и зачал тужить и корить глуповцев, что нет у них ни мореходства, ни судоходства, ни горного и монетного промыслов, ни путей сообщения, ни даже статистики — ничего, чем бы начальниково сердце возвеселить. А
главное, нет предприимчивости.
Понятно, что, ввиду такого нравственного расстройства,
главная забота нового градоначальника
была направлена к тому, чтобы прежде всего снять с глуповцев испуг.
Он прочел письмо и остался им доволен, особенно тем, что он вспомнил приложить деньги; не
было ни жестокого слова, ни упрека, но не
было и снисходительности.
Главное же —
был золотой мост для возвращения. Сложив письмо и загладив его большим массивным ножом слоновой кости и уложив в конверт с деньгами, он с удовольствием, которое всегда возбуждаемо
было в нем обращением со своими хорошо устроенными письменными принадлежностями, позвонил.