Неточные совпадения
Сам я играл Держиморду и
в костюме квартального следил за выходами. Меня выпустил Вася. Он отворил дверь и высунул меня на сцену, так что я чуть не запнулся. Загремел огромными сапожищами со шпорами и действительно рявкнул на весь театр: «Был по приказанию», за что «съел аплодисменты» и вызвал одобрительную улыбку городничего — Григорьева, зажавшего мягкой ладонью мне рот. Это была моя вторая фраза, произнесенная на сцене,
в первой все-таки уже ответственной
роли.
В следующем спектакле «Ревизора», перед Рождеством, я уже играл Добчинского, и эта
роль осталась за мной и далее. Вася играл почтмейстера, и мы оба по очереди следили за выходами.
Здесь он недурно исполнял
роли благородных отцов и окончил мирно свое земное странствие
в Москве, каким-то путем попав на небольшие
роли в Малый театр. Иногда
в ресторане Вельде или «Альпийской розе» он вспоминал свое прошлое, как он из бедного еврейского местечка на Волыни убежал от родителей с труппой бродячих комедиантов, где-то на ярмарке попал к Григорьеву и прижился у него на десятки лет.
«
В тамбовском театре под управлением К. К. Звездочкина
в бенефис К. К. Звездочкина поставлена будет „Свадьба Кречинского“.
Роль Расплюева исполнит бенефициант».
Ее любимицей была старшая Соня,
в полном смысле красавица, с великолепным голосом, который музыкальная мачеха, хорошая певица, развила
в ней сама, и маленькая девочка стала вскоре
в подходящих
ролях выступать
в театре отца, а Вася стал помощником режиссера.
В пачке запыленных афиш, висевших на стене комнаты
В. Т. Островского, я увидал старую тамбовскую афишу: «Птички певчие» — бенефис А. Д. Давыдова.
Роль Периколы исполнит С. Г. Бороздина».
Это был второстепенный актер, игравший первые
роли в разных южных городках, но более известный как аферист, игрок и сутенер.
Удавались ему
роли простаков и вторые
в оперетках.
На афише было объявлено, что заглавную
роль исполнит Н.П. Изорин, выступавший
в ней
в Париже.
Я видел лучших актеров
в этой
роли, от Далматова до Петипа включительно, и все-таки считаю Изорина наилучшим, и Гувернера лучшего я тоже никогда не видывал.
Изорин сначала вынимал из поднесенного портсигара папироски «Заря», два десятка которых купил
в городе, а потом где-то
в деревне раздобыл махорку и до самого Кирсанова искуривал уцелевшую
в кармане какую-то
роль, затягиваясь с наслаждением «собачьей ножкой», и напевал вполголоса: «Allons enfants de la patrie», благо
в глухой степи некому запретить ни «Марсельезу» якобинцу, ни дворянскую фуражку сыну деревенского портного.
Ваня Семилетов нашел нам квартиры дешевые, удобные, а кто хотел — и с харчами. Сам он жил у отца Белова, которого и взял портным
в театр. Некоторые актеры встали на квартиры к местным жителям, любителям драматического искусства.
В Тамбов приехали Казаковы и Львов-Дитю. Григорий Иванович был у больной дочери. Его
роли перешли к Львову, и он
в день открытия играл Городничего
в «Ревизоре».
Обменявшись рассказами о наших злоключениях, мы завалились спать. Корсиков
в уборной устроил постель из пачек
ролей и закрылся кацавейкой, а я завернулся
в облака и море, сунул под голову крышку гроба из «Лукреции Борджиа» и уснул сном счастливого человека, достигшего своей цели.
— Ну-с, это было еще перед волей,
в Курске. Шел «Велизарий». Я играл Евтропия, да
в монологе на первом слове и споткнулся. Молчу. Ни
в зуб толкнуть. Пауза, неловкость. Суфлер растерялся. А Николай Карлович со своего трона ко мне, тем же своим тоном, будто продолжает свою
роль: «Что же ты молчишь, Евтропий? Иль
роли ты не знаешь? Спроси суфлера, он тебе подскажет. Сенат и публика уж ждут тебя давно».
Огромного роста, силы необычайной и «голос, шуму вод подобный».
В своих любимых
ролях — Прокопия Ляпунова, боярина Басенка, Кузьмы Рощина — он конкурировал с Н.X. Рыбаковым.
Мы познакомились с Бурлаком
в 1877 году и сразу подружились, вместе служили
в саратовском летнем театре, а потом уж окончательно сошлись у А. А. Бренко, несмотря на то, что он был актер, окруженный славой, а я — актер на маленькие
роли.
Вечером я переехал к Бурлаку и старался никуда не выходить, чтобы не угодить
в охранку. Да и некогда было гулять: масса подготовительной работы, и, кроме того, я назубок учил данные мне
роли.
Знаменитый Модест Иванович Писарев, лучший Несчастливцев, и Ананий Яковлев, игравший вместе со своей первой женой П. А. Стрепетовой «Горькую судьбину», подняли пьесу на такую высоту, какой она не достигала даже
в Малом театре. Если огромный, красивый, могучий Писарев был прекрасен
в этой
роли, то Стрепетова, маленькая, немного сутулая, была неотразимо великолепна.
За расписывание
ролей они получали по тридцать пять копеек с акта, а акты бывали и
в семь листов и
в десять. Работа каторжная,
в день можно написать шесть-семь листов, не больше. Заработок
в день выходил от двадцати до тридцати копеек, а при самых выгодных условиях, то есть при малых актах, можно было написать копеек на сорок.
Репетировали для бенефиса Н. М. Медведевой «Эмилию Галотти». Пьеса, по обыкновению, находилась у отца, и дочка, как и всегда, прочла ее, увлеклась, переписала и выучила
роль Эмилии и опять
в школе прочла товаркам.
Перед бенефисом заболела Г. Н. Федотова. Играть некому. Бенефис пропадает. Кто-то из школы шепнул Н.М. Медведевой о дочери суфлера, читавшей
роль Эмилии. Медведева прослушала, ей понравилось, и 30 января 1870 года
в бенефисе выступила молоденькая, неведомая кордебалетная ученица.
— С трепетом сердца я пришел
в театр, но первое появление на сцене грациозной
в своей простоте девушки очаровало зал, встретивший ее восторженными аплодисментами… Успех был огромный. На другой день все газеты были сплошной похвалой молодой артистке. Положение ее
в труппе сразу упрочилось… А там что ни новая
роль, то новый успех.
Ряд разнообразных
ролей: и Марфинька
в «Царской невесте», и Весна
в «Снегурочке», и Катерина
в «Грозе», и Альдара
в «Сумасшествии от любви», Жанна д'Арк, Лауренция…
Дирекция успокоилась, потому что такой состав сохранял сбор, ожидавшийся на отмененную «Злобу дня», драму Потехина, которая прошла с огромным успехом год назад
в Малом театре, но почему-то была снята с репертуара. Главную женскую
роль тогда
в ней играла Ермолова.
В провинции «Злоба дня» тоже делала сборы. Но особый успех она имела потому, что
в ней был привлекателен аромат скандала.
Улица, очень чистая и широкая, с садами, разделявшими между собой небольшие дома, была пуста. Только вдали виднелась знакомая фигура,
в которой я сразу узнал Песоцкого. Прекрасный актер на
роли холодных любовников, фатов, он и
в жизни изящно одевался, носил небольшие усики, которые так шли к его матово-бледному, продолговатому лицу, которое или совсем не знало загара, или знало такие средства, с которыми загар не
в силах был бороться, то есть перед которыми солнце пасовало.
Оказались старые сослуживцы и знакомые по Московскому артистическому кружку — и я дома. Песоцкий взял тетрадку, возвращенную Никольским, и, указывая мне, вычеркнул всю сцену первого акта и значительно сократил сцену во втором акте, оставив только самую эффектную суть. Суфлер повторил вымарки
в писаной пьесе и передал мне
роль, которой осталось странички полторы только во втором акте. Ремарка такая: Роллер вбегает без шляпы,
в одной рубахе, изорванной
в клочья, везде сквозит тело, на шее — веревочная петля.
В первом акте я выходил Роллером без слов, одетый
в черный плащ и шляпу. Одевался я
в уборной Н. С. Песоцкого, который свою любимую
роль Карла уступил молодому актеру Далматову. Песоцкий зашел ко мне, когда я, надев чулки и черные трусики, туго перехватив их широким поясом, обулся
в легкие башмаки вместо тяжелых высоких сапог и почувствовал себя вновь джигитом и легким горцем и встал перед зеркалом.
Дебют был удачен. На другой день шла «Свадьба Кречинского». Я играл купца Щебнева и удостоился вызова. Вчера я выходил вместе с Далматовым под фамилией Никольского, а сегодня Погодин, не спросив меня, поставил мою настоящую фамилию, чему я,
в конце концов, был рад. Мне стали давать
роли, отношение товарищей прекрасное. Завелись приятные знакомства.
Выходит огромная афиша о бенефисе артиста Тамары: «Гамлет принц Датский. Трагедия Шекспира.
В заглавной
роли — бенефициант. При участии знаменитой артистки Цецилии Арнольдовны Райчевой, которая исполнит „Письмо Периколы“…
В списке исполнителей
ролей ее нет. Офелия — Бороздина, королева — Микульская. «При чем Райчева?» — недоумевала публика. А бенефициант во фраке, на лучшем извозчике, носится по домам меценатов, «делает визиты» по лучшим магазинам, трактирам, клубам и всучивает билеты, отвечая на все вопросы только одним...
А тогда Струкова была совсем молоденькой. Она только что начинала свою сценическую жизнь, и ее театральным обучением руководил Песоцкий, который
в то время, когда я лежал, проходил с нею Офелию. Эта первая крупная
роль удалась ей прекрасно.
Актер Ф. К. Вольский хоть и был ростом немного выше среднего, но вся его фигура, энергичная походка и каждое движение обнаруживали
в нем большую силу и гимнастическую ловкость. Свежее строгое лицо с легким румянцем, выразительные серые глаза и переливной голос, то полный нежности, то неотразимо грозный, смотря по исполняемой
роли.
— Почему же? Мы вас перенесем
в первую кулису… Увидите, увидите, я устрою. Я хочу, чтобы вы видели меня
в моей любимой
роли. — Взял книгу и своими неслышными шагами вышел, потом повернулся ко мне и, мило улыбаясь, сказал: — Вы «Гамлета» увидите! — И так же неслышно исчез
в глубине следующей комнаты.
Летние сезоны Вольский никогда не служил и, окончив зимний, ехал на весну и лето к своему отцу,
в его имение, занимался хозяйством, охотился, готовил новые
роли. Он остался по просьбе губернаторши, чтоб участвовать
в воскресенье на второй неделе поста
в литературном вечере, который устраивался
в пользу какого-то приюта.
Неточные совпадения
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места
в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть
роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
Председатель отвечал, что это вздор, и потом вдруг побледнел сам, задав себе вопрос, а что, если души, купленные Чичиковым,
в самом деле мертвые? а он допустил совершить на них крепость да еще сам сыграл
роль поверенного Плюшкина, и дойдет это до сведения генерал-губернатора, что тогда?
Обед, как видно, не составлял у Ноздрева главного
в жизни; блюда не играли большой
роли: кое-что и пригорело, кое-что и вовсе не сварилось.
Главная досада была не на бал, а на то, что случилось ему оборваться, что он вдруг показался пред всеми бог знает
в каком виде, что сыграл какую-то странную, двусмысленную
роль.
— Ну, расспросите у него, вы увидите, что… [
В рукописи четыре слова не разобрано.] Это всезнай, такой всезнай, какого вы нигде не найдете. Он мало того что знает, какую почву что любит, знает, какое соседство для кого нужно, поблизости какого леса нужно сеять какой хлеб. У нас у всех земля трескается от засух, а у него нет. Он рассчитает, насколько нужно влажности, столько и дерева разведет; у него все играет две-три
роли: лес лесом, а полю удобренье от листьев да от тени. И это во всем так.