Неточные совпадения
Удивительный мост! Будто оторвали дно от плетеной корзины, увеличили его в сотню раз, перекинули каким-то чудом через огромный пролет и сверху наложили еще несколько таких же днищ… Внизу, глубоко под ним, ревет, клубясь белой косматой
пеной, река, в которой
воды не видно, —
пена,
пена и
пена и облака брызг над ней.
Дорожка зигзагами опускалась ниже, к
воде, и скоро мост уже был высоко за нами. Спускаться было нелегко, осыпь, миллионы мелких осколочков выветрившихся скал сплошь сползали под ногами, лошади со всадником приходилось делать много усилий, чтобы не сползти вместе с осыпью. Буруны
пены были как раз под нами, и некоторое время лошади шли по мокрой осыпи, и нас слегка приятно охлаждало туманом мелких брызг.
Одна из нерп вынырнула так близко от лодки, что гребцы едва не задели ее веслом по голове. Она сильно испугалась и поспешно погрузилась в воду. Глегола схватил ружье и выстрелил в то место, где только что была голова животного. Пуля булькнула и
вспенила воду. Через минуты две-три нерпа снова появилась, но уже дальше от лодки. Она с недоумением глядела в нашу сторону и, казалось, не понимала, в чем дело. Снова выстрел и снова промах. На этот раз нерпа исчезла совсем. Она поняла об угрожающей ей опасности.
Однако были дни давным-давно, // Когда и он на берегу Гвинеи // Имел родной шалаш, жену, пшено // И ожерелье красное на шее, // И мало ли?.. О, там он был звено // В цепи семей счастливых!.. Там пустыня // Осталась неприступна, как святыня. // И пальмы там растут до облаков, // И
пена вод белее жемчугов. // Там жгут лобзанья, и пронзают очи, // И перси дев черней роскошной ночи.
Орудия и зеленые ящики, через которые изредка хлестала вода, звенели о каменное дно; но добрые черноморки дружно натягивали уносы,
пенили воду и с мокрым хвостом и гривой выбирались на другой берег.
Неточные совпадения
Ручей из берегов бьёт мутною
водой, // Кипит, ревёт, крутит нечисту
пену в клубы, // Столетние валяет дубы, // Лишь трески слышны вдалеке;
А кругом, над головами, скалы, горы, крутизны, с красивыми оврагами, и все поросло лесом и лесом. Крюднер ударил топором по
пню, на котором мы сидели перед хижиной; он сверху весь серый; но едва топор сорвал кору, как под ней заалело дерево, точно кровь. У хижины тек ручеек, в котором бродили красноносые утки. Ручеек можно перешагнуть, а
воды в нем так мало, что нельзя и рук вымыть.
«Ваше высокоблагородие! — прервал голос мое раздумье: передо мной матрос. — Катер отваливает сейчас; меня послали за вами». На рейде было совсем не так тихо и спокойно, как в городе. Катер мчался стрелой под парусами. Из-под него фонтанами вырывалась золотая
пена и далеко озаряла
воду. Через полчаса мы были дома.
Наш катер вставал на дыбы, бил носом о
воду, загребал ее, как ковшом, и разбрасывал по сторонам с брызгами и
пеной. Мы-таки перегнали, хотя и рисковали если не перевернуться совсем, так черпнуть порядком. А последнее чуть ли не страшнее было первого для барона: чем было бы тогда потчевать испанок, если б в мороженое или конфекты вкатилась соленая
вода?
Как ни привыкнешь к морю, а всякий раз, как надо сниматься с якоря, переживаешь минуту скуки: недели, иногда месяцы под парусами — не удовольствие, а необходимое зло. В продолжительном плавании и сны перестают сниться береговые. То снится, что лежишь на окне каюты, на аршин от кипучей бездны, и любуешься узорами
пены, а другой бок судна поднялся сажени на три от
воды; то видишь в тумане какой-нибудь новый остров, хочется туда, да рифы мешают…