Неточные совпадения
Успех «Малинова» заставил
меня приняться
за «Кто виноват?»
Я не хочу ошибаться и верю, что после „Кто виноват?“ ты напишешь такую вещь, которая заставит всех сказать: „Он прав, давно бы ему приняться
за повесть!“ Вот тебе и комплимент, и посильный каламбур».
Ценсура сделала разные урезывания и вырезывания, жаль, что у
меня нет ее обрезков. Несколько выражений
я вспомнил (они напечатаны курсивом) и даже целую страницу (и то, когда лист был отпечатан, и прибавил его к стр.). Это место
мне особенно памятно потому, что Белинский выходил из себя
за то, что его не пропустили.
Лес был пункт помешательства Алексея Абрамовича; он себе на гроб не скоро бы решился срубить дерево; но… но тут он был в добром расположении духа и разрешил Барбашу нарубить леса на избу, прибавив старосте: «Да ты смотри у
меня, рыжая бестия,
за лишнее бревно — ребро».
Камердинер был человек умный и сметливый, и хотя его очень поразила нежданная милость господина, но в два мига он расчел все шансы pro и contra [
за и против (лат.).] и попросил у него поцеловать ручку
за милость и неоставление: нареченный жених понял, в чем дело; однако ж, думал он, не совсем же в немилость посылают Авдотью Емельяновну, коли
за меня отдают:
я человек близкий, да и баринов нрав знаю; да и жену иметь такую красивую недурно.
— И, полноте, ваше сиятельство, кто ж умирает, когда сватаются, да еще такие женихи…
Я вот всегда говорила: нашей графине быть
за генералом, — извольте всех спросить.
Я полагаю, что ее поступок сам в себе был величайшею необдуманностью, — по крайней мере, равною необдуманности выйти замуж
за человека, о котором она только и знала, что он мужчина и генерал.
Генерал денежно вас не обидит,
за это
я вам отвечаю; жена его вечно спит, — стало, и она вас не обидит, разве во сне.
Когда ей миновало шестнадцать лет, Негров смотрел на всякого неженатого человека как на годного жениха для нее; заседатель ли приезжал с бумагой из города, доходил ли слух о каком-нибудь мелкопоместном соседе, Алексей Абрамович говорил при бедной Любоньке: «Хорошо, кабы посватался заседатель
за Любу, право, хорошо: и
мне бы с руки, да и ей чем не партия?
Алексей Абрамович так жестко обращается со
мной, он
мне больше чужой, нежели Глафира Львовна; но он отец мой, — разве дети судят своего отца? разве они любят его
за что-нибудь?
Его любят
за то, что он отец, —
я не могу.
—
За фактическую достоверность журнала отвечает совесть собиравшего документы;
за психическую позвольте вступиться
мне.
Нет, не ожидал
я от вас; вы мастерски прикидывались скромником; и она-то отличилась, поблагодарила
за воспитание и
за попечение!
— Красноречие — вот вас этому-то там учат, морочить словами! А позвольте вас спросить: если б
я и позволил вам сделать предложение и был бы не прочь выдать
за вас Любу, — чем же вы станете жить?
— Только прошу не думать о Любонькиной руке, пока не получите места. После всего советую, государь мой, быть осторожным:
я буду иметь
за вами глаза да и глаза. Вам почти и оставаться-то у
меня в доме неловко. Навязали и мы себе заботу с этой Любонькой!
—
Я вам очень благодарен
за участие, но должен предупредить вас, что
я здоров и вовсе не шутя, а в самом деле хочу (здесь он запнулся)… жениться и не понимаю, что вы имеете против моего благополучия.
— Это-то, любезнейший, еще хуже; как бы очень-то начала кричать, рассердит, по крайней мере, плюнешь, да и прочь пойдешь, а как будет молчать да худеть, а ты-то себе: «Бедная,
за что
я тебя стащил на антониеву пищу»…
— Право, Семен Иваныч,
я благодарен вам
за участие; но все это совершенно лишнее, что вы говорите: вы хотите застращать
меня, как ребенка.
Я лучше расстанусь с жизнию, нежели откажусь от этого ангела.
Я не смел надеяться на такое счастие; сам бог устроил это дело.
Вы ведь все людей видите в ливреях да в маскарадных платьях, — а мы
за кулисы ходим; нагляделся
я на семейные картины; стыдиться-то тут некого, люди тут нараспашку, без церемонии.
— Да-с; но ведь
я считаю концом, когда
за священником посылают, чтоб он соборовал маслом, да и то иной раз не конец. А когда служитель церкви является с тем, чтоб венчать, то это начало совсем новой повести, в которой только те же лица. Они не замедлят явиться перед вами.
Я с Максимом Ивановичем обедал у полицеймейстера, и, как теперь помню,
за пудином услышали мы колокольчик; Максим Иваныч, — знаете его слабость, — не вытерпел: «Матушка, говорит, Вера Васильевна, простите», подбежал к окну и вдруг закричал: «Карета шестерней, да какая карета!»
Я к окну: точно, карета шестерней, отличнейшая, — Иохима, должно быть, работа, ей-богу.
«
Я сама, — сказала она ей, — заплатила
за тебя эти деньги; а корм и платье, с тех пор потраченные на тебя?
Пишу к вам, пишу для того только, чтоб иметь последнюю, может быть, радость в моей жизни — высказать вам все презренье мое;
я охотно заплачу последние копейки, назначенные на хлеб,
за отправку письма;
я буду жить мыслию, что вы прочтете его.
Как
мне приятно думать о бессильной злобе, о бешенстве, с которыми вы будете читать эти строки; а ведь вы слывете
за порядочного человека и, вероятно, послали бы пулю в лоб, если б кто-нибудь из равных вам сказал это».
Все ты вздор делаешь; женевец остался бы преспокойно у
меня чтецом; что он
за гувернер?
Делайте, как знаете, а по-моему, братец, иди по дохтурской части;
я тебе библиотеку свою оставлю — большая библиотека, —
я ее держал в хорошем порядке и все новое выписывал; медицинская наука теперь лучше всех; ну, ведь ближнему будешь полезен, из-за денег тебе лечить стыдно, даром будешь лечить, — а совесть-то спокойна.
Вчера вечером
я получил полную награду
за труды мои.
Когда вы получите это письмо,
я буду по дороге в Финляндию; оттуда
я намерен отправиться в Швецию; буду путешествовать, пока проживу свои деньги; потом примусь опять
за работу: силы у
меня еще найдутся.
В последнее время
я не брал у вас денег; не делайте опыта
мне их пересылать, а отдайте половину человеку, который ходил
за мною, а половину — прочим слугам, которым прошу дружески от
меня поклониться:
я подчас доставлял много хлопот этим бедным людям. Оставшиеся книги примет от
меня в подарок Вольдемар. К нему
я пишу особо.
Я вчера слышал, он спорил с Павл Павлычем; тот, знаете, не любит возражений, а Бельтов этот не в карман
за словами ходит.
—
Я совершенно с вами согласен; а другие думают, что есть
за людьми вины лучше всякой правоты.
— Начали
за здравие, свели
за упокой; начали так, что
я хотел поцеловать вашу ручку и сказать мужу: «Вот человеческое пониманье жизни», а кончили тем, что его грезы — глубокомыслие; хорошо глубокомыслие — мучиться, когда надобно наслаждаться, и горевать о вещах, которых, может быть, и не будет.
Признаюсь, эту высоту
я принимаю
за физическое расстройство,
за нервный припадок; обливайтесь холодной водой да делайте больше движения — половина надзвездных мечтаний пройдет.
— Ну, милая моя, полно шутить,
я тебе в последний раз скажу добрым порядком, что твое поведение
меня огорчает;
я еще молчала в деревне, но здесь этого не потерплю;
я не
за тем тащилась в такую даль, чтоб про мою дочь сказали: дикая дурочка; здесь
я тебе не позволю в углу сидеть.
— Ах ты мерзавец, ведь говорила, что сломаешь; поди сюда, поди, тебе говорят, покажи, вишь, дурак, как сломал, совсем на две части; ну,
я тебя угощу, дай барину воротиться;
я сама бы оттаскала тебя
за волосы, да гадко до тебя дотронуться: маслом как намазался, это вор Митька на кухне дает господское масло; вот, погоди,
я и до него доберусь…
— Да-с, Варвара Карповна, вы у
меня на выборах извольте замуж выйти;
я найду женихов, ну, а вам поблажки больше не дам; что ты о себе думаешь, красавица, что ли, такая, что тебя очень будут искать: ни лица, ни тела, да и шагу не хочешь сделать, одеться не умеешь, слова молвить не умеешь, а еще училась в Москве; нет, голубушка, книжки в сторону, довольно начиталась, очень довольно, пора, матушка,
за дело приниматься.
— Вава, — говорила она, — если бог
мне поможет выдать тебя
за Бельтова, все мои молитвы услышаны,
я тогда тебе цены не буду знать; утешь же ты мать свою; ты не бесчувственная какая-нибудь, не каменная; неужели этого не можешь сделать?
Они, бесстыдницы, мимо его квартиры в открытой коляске шныряют, да нет — надежда плоха: вот теперь
я распинаюсь, а ведь она смотрит, как деревянная; наградил же
меня господь
за мои прегрешения куклой вместо дочери!
— Да,
я уж всегда говорю, по-моему, рубль передать на фунт — ничего не значит, да уж только чтоб был чай. Берите-ка чашку. — И Анна Якимовна принялась
за пятую.
— Да человек-то каков? Вам всё деньги дались, а богатство больше обуза, чем счастие, — заботы да хлопоты; это все издали кажется хорошо, одна рука в меду, другая в патоке; а посмотрите — богатство только здоровью перевод. Знаю
я Софьи Алексеевны сына; тоже совался в знакомство с Карпом Кондратьевичем; мы, разумеется, приняли учтиво, что ж нам его учить, — ну, а уж на лице написано: преразвращенный! Что
за манеры! В дворянском доме держит себя точно в ресторации. Вы видели его?
— А, так вот куда он похаживает;
я с самого начала его считала преразвращенным, и чему дивить? Учитель его с малолетства постриг в масонскую веру, — ну, какому же быть пути? Мальчишка без надзору жил во французской столице, ну, уж по имени можете рассудить, какая моральность там… Так это он
за негровской-то воспитанницей ухаживает, прекрасно! Экой век какой!
— Много надобно храбрости, чтоб решиться самому для сличения принести женщине свой портрет, деланный более нежели
за пятнадцать лет, но
мне смертельно хотелось его показать вам, чтоб вы сами увидели.
Меня всегда терзает зависть, когда
я вижу людей, занятых чем-нибудь, имеющих дело, которое их поглощает… а потому
я уже был совершенно не в духе, когда появился на дороге новый товарищ, стройный юноша, в толстой блузе, в серой шляпе с огромными полями, с котомкой
за плечами и с трубкой в зубах; он сел под тень того же дерева; садясь, он дотронулся до края шляпы; когда
я ему откланялся, он снял свою шляпу совсем и стал обтирать пот с лица и с прекрасных каштановых волос.
Признаюсь, что
я вряд когда-либо пил с таким наслаждением отличнейшее клико, с каким
я поглощал стакан
за стаканом кисленькое винцо Жозефа.
Я смотрел на лицо Жозефа, совершенно спокойное, безмятежное, и
мне стало тяжело
за себя,
меня давило мое совершеннолетие, и как он был хорош!
— Так отчего же, скажите, — возразил Бельтов, схватив ее руку и крепко ее сжимая, — отчего же, измученный, с душою, переполненною желанием исповеди, обнаружения, с душою, полной любви к женщине,
я не имел силы прийти к ней и взять ее
за руку, и смотреть в глаза, и говорить… и говорить… и склонить свою усталую голову на ее грудь… Отчего она не могла
меня встретить теми словами, которые
я видел на ее устах, но которые никогда их не переходили.
Добрый, добрый Дмитрий, как он ходил
за мной!
1 июня. Все идет хорошо… Кажется, на этот раз туча прошла мимо головы. Яша играл со
мной сегодня часа два на своей постельке. Он так ослабел, что не может держаться на ногах. Добрый, добрый Семен Иванович, что
за человек!
— „Помилуй, Дмитрий, — сказала
я ему, — что это
за мрачные мысли; неужели тебе не жаль никого покинуть здесь?“ — „Жаль, — отвечал он, — очень жаль и тебя и Яшу; но Семен Иванович говорит, что
я только могу повредить воспитанию Яши, да
я и сам согласен, что ты лучше воспитаешь его, нежели
я.
Ты страдаешь
за беспредельную любовь твою;
я люблю тебя, мой Дмитрий!