Неточные совпадения
Она была в блузе: это ее любимый костюм, потому
что все другие теснят ее; пятнадцать лет истинно благополучного замужества пошли ей впрок: она
сделалась Adansonia baobab [Баобаб (лат.).] между бабами.
Я полагаю — потому,
что эти победы
делаются очень просто.
В это десятилетие у них родились сын и дочь, и они начали тяжелеть не по дням, а по часам; одеваться не хотелось им больше, и они начали
делаться домоседами, и не знаю, как и для
чего, а полагаю — больше для всесовершеннейшего покоя решились ехать на житье в деревню.
Довольно,
что она умела чрезвычайно хорошо прилаживаться к нравам дома, в котором находилась, вкрадывалась в доверенность,
делалась необходимой, исполняла тайные и явные поручения, хранила на всех действиях какую-то печать клиентизма и уничижения, уступала место, предупреждала желания.
Не знаю, отчего мне все
делалось грустнее и грустнее; будто темная туча поднялась из глубины души; мне было так тяжело,
что я плакала, горько плакала…
Маленькие глазки Элизы Августовны, очень наблюдательные и приобученные к делу, заметили,
что с тех пор как семья Негрова увеличилась вступлением в нее Круциферского, Глафира Львовна
сделалась несколько внимательнее к своему туалету;
что блуза ее как-то иначе надевалась; появились всякие воротнички, разные чепчики, обращено было внимание на волосы, и густая коса Палашки, имевшая несчастие подходить под цвет остатков шевелюры Глафиры Львовны, снова начала привязываться, несмотря на то
что ее уже немножко подъела моль.
— А я-с как беспокоился на ваш счет, ей-богу! К губернатору поздравить с праздником приехал, — вас, Антон Антонович, нет; вчера не изволили на висте быть; в собор — ваших саней нет; думаю, — не ровён час, ведь могли и занемочь; всякий может занемочь… от слова ничего не
сделается.
Что с вами? Ей-богу, я так встревожился!
«И как много обязан я тебе, истинный, добрый друг наш, — сказал он ему, — в том,
что я
сделался человеком, — тебе и моей матери я обязан всем, всем; ты больше для меня, нежели родной отец!» Женевец закрыл рукою глаза, потом посмотрел на мать, на сына, хотел что-то сказать, — ничего не сказал, встал и вышел вон из комнаты.
— Семен Иванович, на
что вы так исключительны? Есть нежные организации, для которых нет полного счастия на земле, которые самоотверженно готовы отдать все, но не могут отдать печальный звук, лежащий на дне их сердца, — звук, который ежеминутно готов
сделаться… Надобно быть погрубее для того, чтоб быть посчастливее; мне это часто приходит в голову; посмотрите, как невозмущаемо счастливы, например, птицы, звери, оттого
что они меньше нас понимают.
В приемах и речах Бельтова было столько открытого, простого, и притом в нем было столько такту, этой высокой принадлежности людей с развитой и нежной душою,
что не прошло получаса, как тон беседы
сделался приятельским.
— Как тебе не найти жениха! Триста пятьдесят душ крестьян! Каждая душа две души соседские стоит да приданище какое!..
Что,
что — да ты, кажется, плакать начинаешь, плакать, чтоб глаза
сделались красными; так ты эдак за материнские попечения!..
Испуганная истерикой, Марья Степановна немного
сделалась помягче; но когда до нее дошел слух о Бельтове, у нее сердце так и стукнуло, и стукнуло с такой силой,
что болонка, лежавшая у нее постоянно шестой год на коленях вместе с носовым платком и с маленькой табакеркой, заворчала и начала нюхать и отыскивать, кто это прыгает. — Бельтов — вот жених! Бельтов — его-то нам и надо!
— Но
что же
делается с остальными? — спросила грустным голосом Любовь Александровна.
Но знаю,
что вы, ваше присутствие
сделались для меня необходимостью.
Самое светлое чувство
делается острым, жгучим,
делается темным, — чтоб не сказать другого слова, — если его боятся, если его прячут, оно начнет верить,
что оно преступно, и тогда оно
сделается преступным; в самом деле, наслаждаться чем-нибудь, как вор краденым, с запертыми дверями, прислушиваясь к шороху, — унижает и предмет наслажденья и человека.
Сойдите поглубже, в душу вашу и посмотрите,
что там
делается теперь, сейчас.
Вчера мы были с Дмитрием в саду, он хотел сесть на той скамейке, я сказала,
что боюсь ветра с реки, — мне эта скамейка
сделалась страшна; мне казалось,
что для Дмитрия будет оскорбительно сидеть на ней.
26 мая. У него скарлатина. У Дмитрия умерло трое братьев от скарлатины. Семен Иванович печален, сердит, груб и не отходит от Яши. Боже мой, боже мой!
Что это такое
делается над нами? Дмитрий сам едва ходит; это-то счастие я тебе принесла?
Что это
делается над нашими головами, боже милосердый!
Я говорила с Дмитрием, я требовала от него объяснения его грусти, его поступков, его слов; да, он утратил веру в меня, он никогда не поймет,
что во мне
делается.
Мне сегодня пришло в голову,
что самоотверженнейшая любовь — высочайший эгоизм,
что высочайшее смирение,
что кротость — страшная гордость, скрытая жесткость; мне самой
делается страшно от этих мыслей, так, как, бывало, маленькой девочкой я считала себя уродом, преступницей за то,
что не могла любить Глафиры Львовны и Алексея Абрамовича;
что же мне делать, как оборониться от своих мыслей и зачем?
«Неужели это правда?» — спрашивал он себя, испуганный; у него в голове
сделался такой сумбур, в ушах стук,
что он поскорее сел на кровать; посидевши минут пять, в которые он ничего не думал, а чувствовал какое-то нелепо тяжелое состояние, он вышел в комнату; они разговаривали так дружески, так симпатично, ему показалось,
что им вовсе его не нужно.
Как это
сделалось в ней,
что те результаты, за которые я пожертвовал полжизнию, до которых добился трудами и мучениями и которые так новы мне казались,
что я ими дорожил, принимал их за нечто выработанное, — были для нее простыми, само собою понятными истинами: они ей казались обыкновенны.
Неточные совпадения
Он так привык теряться в этом, //
Что чуть с ума не своротил // Или не
сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял // В огонь то туфлю, то журнал.
Чичиков заглянул из-под низа ему в рожу, желая знать,
что там
делается, и сказал: «Хорош! а еще воображает,
что красавец!» Надобно сказать,
что Павел Иванович был сурьезно уверен в том,
что Петрушка влюблен в красоту свою, тогда как последний временами позабывал, есть ли у него даже вовсе рожа.
— Ведь это, точно, странно, — сказал Платонов, — отчего это у нас так,
что если не смотришь во все глаза за простым человеком,
сделается и пьяницей и негодяем?
Почтмейстер заметил,
что Чичикову предстоит священная обязанность,
что он может
сделаться среди своих крестьян некоторого рода отцом, по его выражению, ввести даже благодетельное просвещение, и при этом случае отозвался с большою похвалою об Ланкастеровой школе [Ланкастерова школа — обучение по системе английского педагога Ланкастера (1778–1838), по которой педагог обучает только лучших учеников, а те, в свою очередь, обучают других учеников.
И в канцелярии не успели оглянуться, как устроилось дело так,
что Чичиков переехал к нему в дом,
сделался нужным и необходимым человеком, закупал и муку и сахар, с дочерью обращался, как с невестой, повытчика звал папенькой и целовал его в руку; все положили в палате,
что в конце февраля перед Великим постом будет свадьба.