Дни два ему нездоровилось, на третий казалось лучше; едва переставляя ноги, он отправился в учебную залу; там он упал в обморок, его перенесли домой, пустили ему кровь, он
пришел в себя, был в полной памяти, простился с детьми, которые молча стояли, испуганные и растерянные, около его кровати, звал их гулять и прыгать на его могилу, потом спросил портрет Вольдемара, долго с любовью смотрел на него и сказал племяннику: «Какой бы человек мог из него выйти… да, видно, старик дядя лучше знал…
Неточные совпадения
Безотрадно и скучно подрастала маленькая графиня; по несчастию, она не принадлежала к тем натурам, которые развиваются от внешнего гнета; начав
приходить в сознание, она нашла
в себе два сильные чувства: непреодолимое желание внешних удовольствий и сильную ненависть к образу жизни тетки.
Она, хохотав и вязав чулок, жила
себе беззаботно и припеваючи; ей, вечно втянутой во все маленькие истории, совершающиеся между девичьей и спальней, никогда не
приходило в голову о жалком ее существовании.
Пришедши к
себе в комнату, он схватил лист бумаги; сердце его билось; он восторженно, увлекательно изливал свои чувства; это было письмо, поэма, молитва; он плакал, был счастлив — словом, писавши, он испытал мгновения полного блаженства.
— Алексис! — воскликнула негодующая супруга. — Никогда бы
в голову мне не
пришло, что случилось; представь
себе, мой друг: этот скромный-то учитель — он
в переписке с Любонькой, да
в какой переписке, — читать ужасно; погубил беззащитную сироту!.. Я тебя прошу, чтоб завтра его нога не была
в нашем доме. Помилуй, перед глазами нашей дочери… она, конечно, еще ребенок, но это может подействовать на имажинацию [воображение (от фр. imagination).].
Вы знаете, по плоти я ей отец, так вы бы и
пришли ко мне, да и попросили бы моего согласия и позволения; а вы задним крыльцом пошли, да и попались, — прошу на меня не пенять, я у
себя в доме таких романов не допущу; мудреное ли дело девке голову вскружить!
Первое, что ему
пришло в голову, когда он открыл любовь Круциферского, — заставить его жениться; он думал, что письмо было шалостью, что молодой человек не так-то легко наденет на
себя ярмо брачной жизни; из ответов Круциферского Негров ясно видел, что тот жениться не прочь, и потому он тотчас переменил сторону атаки и завел речь о состоянии, боясь, что Круциферский, решась на брак, спросит его о приданом.
Отроду Круциферскому не
приходило в голову идти на службу
в казенную или
в какую бы то ни было палату; ему было так же мудрено
себя представить советником, как птицей, ежом, шмелем или не знаю чем. Однако он чувствовал, что
в основе Негров прав; он так был непроницателен, что не сообразил оригинальной патриархальности Негрова, который уверял, что у Любоньки ничего нет и что ей ждать неоткуда, и вместе с тем распоряжался ее рукой, как отец.
Возражений он не мог терпеть, да и не приходилось никогда их слышать ни от кого, кроме доктора Крупова; остальным
в голову не
приходило спорить с ним, хотя многие и не соглашались; сам губернатор, чувствуя внутри
себя все превосходство умственных способностей председателя, отзывался о нем как о человеке необыкновенно умном и говорил: «Помилуйте, ему не председателем быть уголовной палаты, повыше бы мог подняться.
Были минуты,
в которые мысль принять яду
приходила ей
в голову, она хотела
себя казнить, чтоб выйти из безвыходного положения; она тем ближе была к отчаянию, что не могла
себя ни
в чем упрекнуть; были минуты,
в которые злоба, ненависть наполняли и ее сердце;
в одну из таких минут она схватила перо и, сама не давая
себе отчета, что делает и для чего, написала,
в каком-то торжественном гневе, письмо к Бельтову.
Карпу Кондратьичу иногда
приходило в голову, что жена его напрасно гонит бедную девушку, он пробовал даже заговаривать с нею об этом издалека; но как только речь подходила к большей определительности, он чувствовал такой ужас, что не находил
в себе силы преодолеть его, и отправлялся поскорее на гумно, где за минутный страх вознаграждал
себя долгим страхом, внушаемым всем вассалам.
Пришел наконец день испытания; с двенадцати часов Ваву чесали, помадили, душили; сама Марья Степановна затянула ее, и без того худенькую, корсетом и придала ей вид осы; зато, с премудрой распорядительностью, она умела кой-где подшить ваты — и все была не вполне довольна: то ей казался ворот слишком высок, то, что у Вавы одно плечо ниже другого; при всем этом она сердилась, выходила из
себя, давала поощрительные толчки горничным, бегала
в столовую, учила дочь делать глазки и буфетчика накрывать стол и проч.
— Скажите-ка, père Joseph, лучше что-нибудь о
себе, как вы провели эти годы? Моя жизнь не удалась, побоку ее. Я точно герой наших народных сказок, которые я, бывало, переводил вам, ходил по всем распутьям и кричал: «Есть ли
в поле жив человек?» Но жив человек не откликался… мое несчастье!.. А один
в поле не ратник… Я и ушел с поля и
пришел к вам
в гости.
Мне сегодня
пришло в голову, что самоотверженнейшая любовь — высочайший эгоизм, что высочайшее смирение, что кротость — страшная гордость, скрытая жесткость; мне самой делается страшно от этих мыслей, так, как, бывало, маленькой девочкой я считала
себя уродом, преступницей за то, что не могла любить Глафиры Львовны и Алексея Абрамовича; что же мне делать, как оборониться от своих мыслей и зачем?
Неточные совпадения
Богат, хорош
собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): //
Приди в чертог ко мне златой!..
Дорогою много
приходило ему всяких мыслей на ум; вертелась
в голове блондинка, воображенье начало даже слегка шалить, и он уже сам стал немного шутить и подсмеиваться над
собою.
По этой причине он всякий раз, когда Петрушка
приходил раздевать его и скидавать сапоги, клал
себе в нос гвоздичку, и во многих случаях нервы у него были щекотливые, как у девушки; и потому тяжело ему было очутиться вновь
в тех рядах, где все отзывалось пенником и неприличьем
в поступках.
Уже начинал было он полнеть и
приходить в те круглые и приличные формы,
в каких читатель застал его при заключении с ним знакомства, и уже не раз, поглядывая
в зеркало, подумывал он о многом приятном: о бабенке, о детской, и улыбка следовала за такими мыслями; но теперь, когда он взглянул на
себя как-то ненароком
в зеркало, не мог не вскрикнуть: «Мать ты моя пресвятая! какой же я стал гадкий!» И после долго не хотел смотреться.
— Тут Кифа Мокиевич бил
себя весьма сильно
в грудь кулаком и
приходил в совершенный азарт.