Неточные совпадения
Белинский взял у меня как-то потом рукопись, и со своей способностью увлекаться он, совсем напротив, переценил повесть в сто
раз больше ее достоинства и писал ко мне: «Если бы я
не ценил в тебе человека, так же много или еще и больше, нежели писателя, я, как Потемкин Фонвизину после представления „Бригадира“, сказал бы тебе: „Умри, Герцен!“ Но Потемкин ошибся, Фонвизин
не умер и потому написал „Недоросля“.
Тяжелые шаги Алексиса разбудили ее, она подняла заспанную голову, долго
не могла прийти в себя и, как будто отроду в первый
раз уснула
не вовремя, с удивлением воскликнула: «Ах, боже мой!
Дмитрию Яковлевичу чрезвычайно хотелось узнать, каких лет сестра Миши; он начинал об этом речь
раза три, но
не смел спросить, боясь, что лицо его вспыхнет.
Алексей Абрамович Негров, отставной генерал-майор и кавалер, толстый, рослый мужчина, который, после прорезывания зубов, ни
разу не был болен, мог служить лучшим и полнейшим опровержением на знаменитую книгу Гуфланда «О продолжении жизни человеческой».
Хотя Негров с двенадцати часов утра и до двенадцати ночи
не бывал дома, но все же скука мучила его; на этот
раз ему и в деревню
не хотелось; долго владела им хандра, и он чаще обыкновенного давал отеческие уроки своему камердинеру и реже бывал в комнате окнами на двор.
Впрочем, Негров и без мундира мог тогда еще нравиться; хотя ему было под сорок, но, благодаря доброму здоровью, он сохранил себя удивительно, и, от природы
не слишком речистый, он имел ту развязность, которую имеют все военные, особенно служившие в кавалерии; остальные недостатки, какие могла в нем открыть невеста, богато искупались прекрасными усами, щегольски отделанными на тот
раз.
В обоих случаях Круциферскому
не приходилось ничего делать, а смерть падала на его счет, и молодой доктор всякий
раз говорил дамам: «Странная вещь, ведь Яков Иванович очень хорошо знает свое дело, а как
не догадался употребить t-rae opii Sydenhamii капель X, solutum in aqua distil lata [Сиденгэмовой настойки опия капель 10, разведенных в дистиллированной воде (лат.).] да
не поставил под ложечку сорок пять пиявок; ведь человек-то бы был жив».
Окончив куренье, Алексей Абрамович обращался к управителю, брал у него из рук рапортичку и начинал его ругать
не на живот, а на смерть, присовокупляя всякий
раз, что «кончено, что он его знает, что он умеет учить мошенников и для примера справедливости отдаст его сына в солдаты, а его заставит ходить за птицами!» Была ли это мера нравственной гигиены вроде ежедневных обливаний холодной водой, мера, посредством которой он поддерживал страх и повиновение своих вассалов, или просто патриархальная привычка — в обоих случаях постоянство заслуживало похвалы.
Воровство самое наглое совершалось почти перед глазами, и он большей частию
не замечал, а когда замечал, то так неловко принимался за дело, что всякий
раз оставался в дураках.
Глафире Львовне было жаль Любоньку, но взять ее под защиту, показать свое неудовольствие — ей и в голову
не приходило; она ограничивалась обыкновенно тем, что давала Любоньке двойную порцию варенья, и потом, проводив с чрезвычайной лаской старуху и тысячу
раз повторив, чтоб chère tante [милая тетя (фр.).] их
не забывала, она говорила француженке, что она ее терпеть
не может и что всякий
раз после ее посещения чувствует нервное расстройство и живую боль в левом виске, готовую перейти в затылок.
Сколько
раз давала я себе слово с кротостью слушать его несправедливые упреки,
не могу привыкнуть…
Она пожала ему руку так дружески, так симпатично и скрылась за деревьями. Круциферский остался. Они долго говорили. Круциферский был больше счастлив, нежели вчера несчастлив. Он вспоминал каждое слово ее, носился мечтами бог знает где, и один образ переплетался со всеми. Везде она, она… Но мечтам его положил предел казачок Алексея Абрамовича, пришедший звать его к нему. Утром в такое время его ни
разу не требовал Негров.
Вдруг послышались чьи-то тяжелые шаги по корабельной лестнице, которая вела к нему в комнату. Круциферский вздрогнул и с каким-то полустрахом ждал появления лица, поддерживаемого такими тяжелыми шагами. Дверь отворилась, и вошел наш старый знакомый доктор Крупов; появление его весьма удивило кандидата. Он всякую неделю ездил
раз, а иногда и два к Негрову, но в комнату Круциферского никогда
не ходил. Его посещение предвещало что-то особенное.
Разговор этот, само собою разумеется,
не принес той пользы, которой от него ждал доктор Крупов; может быть, он был хороший врач тела, но за душевные болезни принимался неловко. Он, вероятно, по собственному опыту судил о силе любви: он сказал, что был несколько
раз влюблен, и, следственно, имел большую практику, но именно потому-то он и
не умел обсудить такой любви, которая бывает один
раз в жизни.
— Да-с; но ведь я считаю концом, когда за священником посылают, чтоб он соборовал маслом, да и то иной
раз не конец. А когда служитель церкви является с тем, чтоб венчать, то это начало совсем новой повести, в которой только те же лица. Они
не замедлят явиться перед вами.
—
Не люблю новых, — прервал председатель дипломата-советчика, —
не люблю-с новых книг. Вот и теперь перечитывал «Душеньку» в сотый
раз и, истинно уверяю вас, с новым удивительным наслаждением. Какая легкость, какое востроумие! — Да, Ипполит Федорович
не завещал никому таланта.
Оставимте на несколько минут, или на несколько страниц, председателя и советника, который, после получения Анны в петлицу, ни
разу не был в таком восторге, как теперь: он пожирал сердцем, умом, глазами и ушами приезжего; он все высмотрел: и то, что у него жилет был
не застегнут на последнюю пуговицу, и то, что у него в нижней челюсти с правой стороны зуб был выдернут, и проч. и проч. Оставимте их и займемтесь, как NN-цы, исключительно странным гостем.
Софи поговорила с немкой и наняла этот будуар; в этом будуаре было грязно, черно, сыро и чадно; дверь отворялась в холодный коридор, по которому ползали какие-то дети, жалкие, оборванные, бледные, рыжие, с глазами, заплывшими золотухой; кругом все было битком набито пьяными мастеровыми; лучшую квартиру в этом этаже занимали швеи; никогда
не было, по крайней мере днем, заметно, чтоб они работали, но по образу жизни видно было, что они далеки от крайности; кухарка, жившая у них, ежедневно
раз пять бегала в полпивную с кувшином, у которого был отбит нос…
Не будь она так развита, может быть, она сладила бы как-нибудь, нашлась бы и тут; но воспитание раскрыло в ней столько нежного, деликатного, что на нее все окружающее действовало в десять
раз сильнее.
Он тысячу
раз рассказывал об этом переводе, и ему всегда казалось, что его слушатель еще
не знает.
Женевец все еще жил у них; в последнее время он порывался несколько
раз оставить Бельтовых, но
не мог: он так сжился с этим семейством, так много уделил своего Владимиру и так глубоко уважал его мать, что ему трудно было переступить за порог их дома; он становился угрюм, боролся с собою, — он, как мы сказали, был холодный мечтатель и, следовательно, неисправим.
После выхода — обедня; служили молебен; в самое это время приехал артиллерийский капитан; на этот
раз он явился
не юрисконсультом, а в прежнем воинственном виде; когда шли из церкви домой, Бельтова была очень испугана каким-то треском.
Почтмейстер был очень доволен, что чуть
не убил Бельтову сначала горем, потом радостью; он так добродушно потирал себе руки, так вкушал успех сюрприза, что нет в мире жестокого сердца, которое нашло бы в себе силы упрекнуть его за эту шутку и которое бы
не предложило ему закусить. На этот
раз последнее сделал сосед...
Но
не бойтесь, по причинам, очень мне известным, но которые, из авторской уловки, хочу скрыть, я избавлю читателей от дальнейших подробностей и описаний выборов NN; на этот
раз меня манят другие события — частные, а
не служебные.
Алексей Абрамович и лошадь отправил было к нему, но она на дороге скоропостижно умерла, чего с нею ни
разу не случалось в продолжение двадцатилетней беспорочной службы на конюшне генерала; время ли ей пришло или ей обидно показалось, что крестьянин, выехав из виду барского дома, заложил ее в корень, а свою на пристяжку, только она умерла; крестьянин был так поражен, что месяцев шесть находился в бегах.
— Я люблю детей, — продолжал старик, — да я вообще люблю людей, а был помоложе — любил и хорошенькое личико и, право, был
раз пять влюблен, но для меня семейная жизнь противна. Человек может жить только один спокойно и свободно. В семейной жизни, как нарочно, все сделано, чтоб живущие под одной кровлей надоедали друг другу, — поневоле разойдутся;
не живи вместе — вечная нескончаемая дружба, а вместе тесно.
А сколько
раз я говорил тебе, Дмитрий Яковлевич, что ты меня словом «эгоизм»
не запугаешь.
— Я вам и получше и побольше комплимент скажу: глядя на ваше житье, я действительно несколько примирился с семейной жизнию; но
не забудьте, что, проживши лет шестьдесят, я в вашем доме в первый
раз увидел
не в романе,
не в стихах, а на самом деле осуществление семейного счастия.
Не слишком же часты примеры.
Крупов всякий
раз спорил с Круциферским, всякий
раз сердился и говорил, что он все более и более расходится с ним, — что
не мешало нисколько тому, что они сближались ежедневно теснее и теснее.
— Ну, милая моя, полно шутить, я тебе в последний
раз скажу добрым порядком, что твое поведение меня огорчает; я еще молчала в деревне, но здесь этого
не потерплю; я
не за тем тащилась в такую даль, чтоб про мою дочь сказали: дикая дурочка; здесь я тебе
не позволю в углу сидеть.
— Ты все лучше знаешь. А вот этого убийцу Крупова в дом больше
не пускай; вот масон-то, мерзавец! Два
раза посылала, — ведь я
не последняя персона в городе… Отчего? Оттого, что ты
не умеешь себя держать, ты себя держишь хуже заседателя; я послала, а он изволит тешиться надо мной; видишь, у прокурорской кухарки на родинах; моя дочь умирает, а он у прокурорской кухарки… Якобинец!
Почтенная глава этого патриархального фаланстера допивала четвертую чашку чаю у Марьи Степановны; она успела уже повторить в сотый
раз, как за нее сватался грузинский князь, умерший генерал-аншефом, как она в 1809 году ездила в Питер к родным, как всякий день у ее родных собирался весь генералитет и как она единственно потому
не осталась там жить, что невская вода ей
не по вкусу и
не по желудку.
Он много
раз был до безумия влюблен то в какую-нибудь примадонну, то в танцовщицу, то в двусмысленную красавицу, уединившуюся у минеральных вод, то в какую-нибудь краснощекую и белокурую немку с притязанием на мечтательность, готовую всегда любить по Шиллеру и поклясться при пении соловья в вечной любви здесь и там, — то в огненную француженку, верную наслажденью и разгулу без лицеприятия… но такого влияния Бельтов
не испытывал.
Круциферская поняла его грусть, поняла ту острую закваску, которая бродила в нем и мучила его, она поняла и шире и лучше в тысячу
раз, нежели Крупов, например, — понявши, она
не могла более смотреть на него без участия, без симпатии, а глядя на него так, она его более и более узнавала, с каждым днем раскрывались для нее новые и новые стороны этого человека, обреченного уморить в себе страшное богатство сил и страшную ширь понимания.
Много
раз, когда они четверо сидели в комнате, Бельтову случалось говорить внутреннейшие убеждения свои; он их, по привычке утаивать, по склонности, почти всегда приправлял иронией или бросал их вскользь; его слушатели по большей части
не отзывались, но когда он бросал тоскливый взгляд на Круциферскую, легкая улыбка пробегала у него по лицу — он видел, что понят; они незаметно становились — досадно сравнить, а нечего делать — в то положение, в котором находились некогда Любонька и Дмитрий Яковлевич в семье Негрова, где прежде, нежели они друг другу успели сказать два слова, понимали, что понимают друг друга.
Отчего все это издали так сильно действует на нас, так потрясает —
не знаю, но знаю, что дай бог Виардо и Рубини, чтоб их слушали всегда с таким биением сердца, с каким я много
раз слушал какую-нибудь протяжную и бесконечную песню бурлака, сторожащего ночью барки, — песню унылую, перерываемую плеском воды и ветром, шумящим между прибрежным ивняком.
Послушайте, Любовь Александровна, откровенность, откровенность
раз в жизни, потом, пожалуй, я совсем
не буду ничего говорить, даже уеду, если вы хотите.
Вчера я его видела в первый
раз после болезни… его голос я слыхала, как сквозь сон, но его
не видала.
В десять
раз лучше сказать прямо; надобно испугать воображение, а
не предоставить ему волю: оно само выдумает еще страшнее, еще хуже.
1 июня. Все идет хорошо… Кажется, на этот
раз туча прошла мимо головы. Яша играл со мной сегодня часа два на своей постельке. Он так ослабел, что
не может держаться на ногах. Добрый, добрый Семен Иванович, что за человек!
Если б Бельтов
не приезжал в NN, много бы прошло счастливых и покойных лет в тихой семье Дмитрия Яковлевича, конечно, — но это
не утешительно; идучи мимо обгорелого дома, почерневшего от дыма, без рам, с торчащими трубами, мне самому приходило иной
раз в голову: если б
не запала искра да
не раздулась бы в пламень, дом этот простоял бы много лет, и в нем бы пировали, веселились, а теперь он — груда камней.
Раз как-то она сидела с Яшей; вдруг в передней стукнула дверь, и кто-то спросил: «Дома?» — «Это Бельтов», — сказал Круциферский, поднимая глаза, и глаза его встретили легкий румянец на лице Любови Александровны и оживленный взгляд, который, кажется, был
не для него так оживлен.
— Эк ведь лукавый-то вас, — отвечала Пелагея, — а туда же, ученые! Как, прости господи, мальчишка точно неразумный, эдакую ораву назвать, а другой
раз десяти копеек на портомойное
не выпросишь! Что теперь станем делать? Перед людьми-то страм: точно погорелое место.
— Позвольте мне вас теперь спросить: кто вам дал право так дерзко и так грубо дотрогиваться до святейшей тайны моей жизни? Почему вы знаете, что я
не вдвое несчастнее других? Но я забываю ваш тон; извольте, я буду говорить. Что вам от меня надобно знать? Люблю ли я эту женщину? Я люблю ее! Да, да! Тысячу
раз повторяю вам: я люблю всеми силами души моей эту женщину! Я ее люблю, слышите?
Очень часто людей, живших лет двадцать вместе, в гроб кладут чужими, а иногда они и любят друг друга, да
не знают, а братственное сочувствие в один миг раскрывает в десять
раз больше.
Первый
раз человек узнал, что такое любовь, что такое счастье, и зачем он
не остановился?
— Я, право,
не знаю, чего вы от меня хотите? После ее болезни я стал замечать ее грусть и его немое безвыходное отчаяние. Я почти перестал ходить к ним, вы это знаете, а чего мне это стоило, знаю я; двадцать
раз принимался я писать к ней — и, боясь ухудшить ее состояние,
не писал; я бывал у них — и молчал; в чем же вы меня упрекаете, что вы хотите от меня, надеюсь, что
не простое желание бросить в меня несколько оскорбительных выражений привело вас ко мне?
Десять
раз Григорий обращался к нему с вопросом, и он отвечал «все равно», и действительно в эту минуту ему было
не только все равно, какое пальто надеть на дорогу, а даже по какой дороге ехать, в Париж или Тобольск.