Неточные совпадения
Лес был пункт помешательства Алексея Абрамовича; он себе
на гроб не скоро бы решился срубить дерево; но… но тут он был в добром расположении духа и разрешил Барбашу нарубить леса
на избу, прибавив старосте: «Да
ты смотри у меня, рыжая бестия, за лишнее бревно — ребро».
Повар отвечал: «Слушаю, ваше превосходительство», но
на лице его было написано: «Ведь я же
тебя надуваю при всякой покупке, а уж
тебе меня не провести; дурака нашел!» Вечером камердинер давал пир, от которого вся дворня двое суток пахла водкой, и, точно, он расходов не пожалел.
А теперь вырастешь
ты не
на радость себе: сделают
тебя, пожалуй, прачкой новой барыни, и ручки-то твои мылом объест…
Чем пред
тобой согрешил младенец?..» И Дуня, рыдая, бросилась
на пол; сердце ее раздиралось
на части; испуганная малютка уцепилась за нее руками, плакала и смотрела
на нее такими глазами, как будто все понимала…
На эту тему с бесчисленными вариациями сводились все мечты, все помыслы ее, все сновидения, и бедная с ужасом просыпалась каждое утро, видя, что никто ее не увозит, никто не говорит: «
ты моя навеки», — и тяжело подымалась ее грудь, и слезы лились
на ее подушки, и она с каким-то отчаянием пила, по приказу тетки, сыворотку, и еще с большим — шнуровалась потом, зная, что некому любоваться
на ее стан.
— Как хочешь, а что-нибудь да есть у
тебя на уме.
Когда случится жизни в цвете
Сказать душой
Ему:
ты будь моя
на свете...
— Алексис! — воскликнула негодующая супруга. — Никогда бы в голову мне не пришло, что случилось; представь себе, мой друг: этот скромный-то учитель — он в переписке с Любонькой, да в какой переписке, — читать ужасно; погубил беззащитную сироту!.. Я
тебя прошу, чтоб завтра его нога не была в нашем доме. Помилуй, перед глазами нашей дочери… она, конечно, еще ребенок, но это может подействовать
на имажинацию [воображение (от фр. imagination).].
— Ну, что же в этой переписке? Стакнулись, что ли? А? Поди береги девку в семнадцать лет; недаром все одна сидит, голова болит, да то да се… Да я его, мошенника, жениться
на ней заставлю. Что он, забыл, что ли, у кого в доме живет! Где письмо? Фу
ты, пропасть какая, как мелко писано! Учитель, а сам писать не умеет, выводит мышиные лапки. Прочти-ка, Глаша.
— Это-то, любезнейший, еще хуже; как бы очень-то начала кричать, рассердит, по крайней мере, плюнешь, да и прочь пойдешь, а как будет молчать да худеть, а ты-то себе: «Бедная, за что я
тебя стащил
на антониеву пищу»…
— Да
ты кто? — спросил поручик, готовый броситься
на него, как зверь.
«И как много обязан я
тебе, истинный, добрый друг наш, — сказал он ему, — в том, что я сделался человеком, —
тебе и моей матери я обязан всем, всем;
ты больше для меня, нежели родной отец!» Женевец закрыл рукою глаза, потом посмотрел
на мать,
на сына, хотел что-то сказать, — ничего не сказал, встал и вышел вон из комнаты.
Ты знаешь, у меня нет родных, которые мне были бы близки, да нет и посторонних ближе
тебя, несмотря
на безмерное расстояние лет.
Иди дорогой, которую
тебе указала судьба: она прекрасна; я не боюсь неудач и несчастий: они найдут в
тебе отпор и силу, — я боюсь успехов и счастия,
ты стоишь
на скользкой дороге.
— Эх, голова, голова
ты, Василий Васильич! — возразил столоначальник. — Умней
тебя, кажется, в трех столах не найдешь, а и
ты мелко плаваешь. Я, брат,
на своем веку довольно видел материала, из которого выходят настоящие деловые люди да правители канцелярии; в этом фертике
на волос нет того, что нужно. Что умен-то да рьян, — а надолго ли хватит и ума и рьяности его? Хочешь, об заклад
на бутылку полынного, что он до столоначальника не дотянет?
Ну, сколько раз приходилось
тебе писать, и всякий раз для
тебя всю черновую составь; все оттого, что не служба
на уме, а в сюртучке по Адмиралтейскому бульвару шляться за мамзелями, — не раз видал…
— Ах
ты мерзавец, ведь говорила, что сломаешь; поди сюда, поди,
тебе говорят, покажи, вишь, дурак, как сломал, совсем
на две части; ну, я
тебя угощу, дай барину воротиться; я сама бы оттаскала
тебя за волосы, да гадко до
тебя дотронуться: маслом как намазался, это вор Митька
на кухне дает господское масло; вот, погоди, я и до него доберусь…
— Да-с, Варвара Карповна, вы у меня
на выборах извольте замуж выйти; я найду женихов, ну, а вам поблажки больше не дам; что
ты о себе думаешь, красавица, что ли, такая, что
тебя очень будут искать: ни лица, ни тела, да и шагу не хочешь сделать, одеться не умеешь, слова молвить не умеешь, а еще училась в Москве; нет, голубушка, книжки в сторону, довольно начиталась, очень довольно, пора, матушка, за дело приниматься.
—
Ты все лучше знаешь. А вот этого убийцу Крупова в дом больше не пускай; вот масон-то, мерзавец! Два раза посылала, — ведь я не последняя персона в городе… Отчего? Оттого, что
ты не умеешь себя держать,
ты себя держишь хуже заседателя; я послала, а он изволит тешиться надо мной; видишь, у прокурорской кухарки
на родинах; моя дочь умирает, а он у прокурорской кухарки… Якобинец!
Кабы у
тебя амбиции было хоть
на волос, то
на смех им надобно бы…
— Грубиянка эдакая! Да кто
тебе говорит — броситься
на шею… так
ты эдак хочешь исполнить волю матери… не видала никогда! Что, у
тебя мать дура или пьяная какая, что не умеет выбрать
тебе жениха! Царевна какая!
— И, матушка, господь с
тобой. Кто же не отдавал дочерей, да и товар это не таков, чтоб
на руках держать: залежится, пожалуй. Нет, по-моему, коли Мать Пресвятая Богородица благословит, так хорошо бы составить авантажную партию. Вот Софьи-то Алексеевны сынок приехал; он ведь нам доводится в дальнем свойстве; ну, да ведь нынче родных-то плохо знают, а уж особенно бедных; а должно быть, состояньице хорошее, тысячи две душ в одном месте, имение устроенное.
Ты увидишь — человек, прямо и благородно идущий
на дело, много сделает, и, — прибавил старик дрожащим голосом, — да будет спокойствие
на душе твоей».
„Нет, друг мой, не теперь; я пойду очень скоро,
ты устанешь“, — и он ушел со слезами
на глазах.
Как хорошо бы в такую теплую, летнюю ночь, где-нибудь в роще, положить голову
тебе на колени и уснуть навеки“.
И
ты, и
ты не любишь меня!» И он рвал волосы
на голове, кусал губы, и вдруг в его душе, мягкой и нежной, открылась страшная возможность злобы, ненависти, зависти и потребность отомстить, и в дополнение он нашел силу все это скрыть.
— Пятьдесят рублей
на эту дрянь! Да
ты — того, хватила, что ли, через край? Пятьдесят рублей без напитков! Вздор какой! Баба глупая! Никакого совета не умеет дать! Так ступай же к отцу Иоанникию пригласить его ко мне двадцать четвертого числа и попроси у него посуды
на вечер.
— Пелагея! Знакомый
тебе это человек? — спросил Медузин, указывая
на сучковатую трость в углу.
Ну, дай же, Дмитрий Яковлевич, я
тебя за это поцелую, — и, не дожидаясь разрешения и несмотря
на то, что от него пахло, точно из растворенной двери питейного дома, вылитографировал довольно отчетливо толстые губы свои
на щеке Круциферского.
Неточные совпадения
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много
на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: //
Ты заплатил безумству дань.
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Порой дождливою намедни // Я, завернув
на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли мне
на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред
тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
И чье-нибудь он сердце тронет; // И, сохраненная судьбой, // Быть может, в Лете не потонет // Строфа, слагаемая мной; // Быть может (лестная надежда!), // Укажет будущий невежда //
На мой прославленный портрет // И молвит: то-то был поэт! // Прими ж мои благодаренья, // Поклонник мирных аонид, // О
ты, чья память сохранит // Мои летучие творенья, // Чья благосклонная рука // Потреплет лавры старика!
Она зари не замечает, // Сидит с поникшею главой // И
на письмо не напирает // Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит
на подносе чай. // «Пора, дитя мое, вставай: // Да
ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор уж как боялась я! // Да, слава Богу,
ты здорова! // Тоски ночной и следу нет, // Лицо твое как маков цвет». —