Неточные совпадения
Кажется, эти люди могли
бы преспокойно прожить до скончания века не встречаясь.
— Дуня была на верху счастия; она на Глафиру Львовну смотрела как на ангела; ее благодарность была без малейшей примеси какого
бы то ни было неприязненного чувства; она даже не обижалась тем, что дочь отучали быть дочерью; она видела ее в кружевах, она видела ее в барских покоях — и только говорила: «Да отчего это моя Любонька уродилась такая хорошая, —
кажись, ей и нельзя надеть другого платьица; красавица будет!» Дуня обходила все монастыри и везде служила заздравные молебны о доброй барыне.
Как только Алексей Абрамович становится жёсток, мое сердце бьется сильнее, и
кажется, если б я дала себе волю, то отвечала
бы ему с той же жесткостью…
Кажется, если б их воспитать так, как Мишу, что за люди из них вышли
бы!
Мне так жаль его было;
кажется, если б я послушалась моего сердца, я
бы сказала ему, что люблю его, поцеловала
бы его для того, чтоб утешить.
Гимназиста усадили на козлах; он был долговязый малый, лет четырнадцати, куривший нежинские корешки и более развитый, нежели
казалось; он всю дорогу ухаживал за Софи, и если б не помойного цвета прищуренные глаза его матери, то он, может быть, перещеголял
бы Бельтова.
В семейной жизни у нас какая-то формальная официальность; то только в ней и есть, что
показывается, как в театральной декорации, и не брани муж свою жену да не притесняй родители детей, нельзя было
бы и догадаться, что́ общего имеют эти люди и зачем они надоедают друг другу, а живут вместе.
— Удалось сорвать банк, так и похваливает игру; мало ли чудес бывает на свете; вы исключенье — очень рад; да это ничего не доказывает; два года тому назад у нашего портного — да вы знаете его: портной Панкратов, на Московской улице, — у него ребенок упал из окна второго этажа на мостовую; как,
кажется, не расшибиться? Хоть
бы что-нибудь! Разумеется, синие пятна, царапины — больше ничего. Ну, извольте выбросить другого ребенка. Да и тут еще вышла вещь плохая, ребенок-то чахнет.
— Что
бы вам посоветоваться с крестовоздвиженским церковным старостою: удивительно лечит; возьмет простого пенного, поговорит над ним, даст хлебнуть больному и сам остальное выпьет, больше ничего, а тому так и начнут бесенята
казаться и разные адские наваждения, — ну как рукой и снимет!
Дни два ему нездоровилось, на третий
казалось лучше; едва переставляя ноги, он отправился в учебную залу; там он упал в обморок, его перенесли домой, пустили ему кровь, он пришел в себя, был в полной памяти, простился с детьми, которые молча стояли, испуганные и растерянные, около его кровати, звал их гулять и прыгать на его могилу, потом спросил портрет Вольдемара, долго с любовью смотрел на него и сказал племяннику: «Какой
бы человек мог из него выйти… да, видно, старик дядя лучше знал…
Человеку необходимы внешние раздражения; ему нужна газета, которая
бы всякий день приводила его в соприкосновение со всем миром, ему нужен журнал, который
бы передавал каждое движение современной мысли, ему нужна беседа, нужен театр, — разумеется, от всего этого можно отвыкнуть,
покажется, будто все это и не нужно, потом сделается в самом деле совершенно не нужно, то есть в то время, как сам этот человек уже сделался совершенно не нужен.
— Жарок есть, а впрочем,
кажется, ничего; да вы
бы прилегли, Дмитрий Яковлевич, ну, что пользы себя мучить.
Сижу иногда у его кроватки, и вместо радости, вдруг, без всякой внешней причины, поднимается со дна души какая-то давящая грусть, которая растет, растет и вдруг становится немою, жестокой болью; готова
бы,
кажется, умереть.
Как мы могли
бы прекрасно устроить нашу жизнь, наш маленький кружок из четырех лиц;
кажется, и доверие взаимное есть, и любовь, и дружба, а мы делаем уступки, жертвы, не договариваем.
Странно, мне
казалось, что жизнь наша успокоилась, что она пойдет широко, полно, — и вдруг какая-то пропасть раскрылась под ногами… лишь
бы удержаться на краю…
Я начинаю себя презирать; да, хуже всего, непонятнее всего, что у меня совесть покойна; я нанесла страшный удар человеку, которого вся жизнь посвящена мне, которого я люблю; и я сознаю себя только несчастной; мне
кажется, было
бы легче, если б я поняла себя преступной, — о, тогда
бы я бросилась к его ногам, я обвила
бы моими руками его колени, я раскаянием своим загладила
бы все: раскаяние выводит все пятна на душе; он так нежен, он не мог
бы противиться, он меня
бы простил, и мы, выстрадавши друг друга, были
бы еще счастливее.
Подчас мне
кажется, что два-три слова с Вольдемаром облегчили
бы меня, и я боюсь искать случая с ним видеться.
— Владимир Петрович! — начал Крупов, и сколько он ни хотел
казаться холодным и спокойным, не мог, — я пришел с вами поговорить не сбрызгу, а очень подумавши о том, что делаю. Больно мне вам сказать горькие истины, да ведь не легко и мне было, когда я их узнал. Я на старости лет остался в дураках; так ошибся в человеке, что мальчику в шестнадцать лет надобно было
бы краснеть.
Неточные совпадения
Покамест упивайтесь ею, // Сей легкой жизнию, друзья! // Ее ничтожность разумею // И мало к ней привязан я; // Для призраков закрыл я вежды; // Но отдаленные надежды // Тревожат сердце иногда: // Без неприметного следа // Мне было б грустно мир оставить. // Живу, пишу не для похвал; // Но я
бы,
кажется, желал // Печальный жребий свой прославить, // Чтоб обо мне, как верный друг, // Напомнил хоть единый звук.
Он был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как
бы то ни было, человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались, а поступил как
бы совершенно чужой, за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел, что Собакевич все еще стоял на крыльце и, как
казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.
Иван Антонович как будто
бы и не слыхал и углубился совершенно в бумаги, не отвечая ничего. Видно было вдруг, что это был уже человек благоразумных лет, не то что молодой болтун и вертопляс. Иван Антонович,
казалось, имел уже далеко за сорок лет; волос на нем был черный, густой; вся середина лица выступала у него вперед и пошла в нос, — словом, это было то лицо, которое называют в общежитье кувшинным рылом.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому
кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как
бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
Ему на время
показалось, как
бы он очутился в какой-то малолетней школе, затем, чтобы сызнова учиться азбуке, как
бы за проступок перевели его из верхнего класса в нижний.