Неточные совпадения
В эту тяжелую
минуту для кандидата отворилась дверь его комнатки, и какая-то фигура, явным образом не столичная, вошла, снимая темный картуз с огромным козырьком. Козырек
этот бросал тень на здоровое, краснощекое и веселое лицо человека пожилых лет; черты его выражали эпикурейское спокойствие и добродушие. Он был
в поношенном коричневом сюртуке с воротником, какого именно тогда не носили, с бамбуковой палкой
в руках и, как мы сказали, с видом решительного провинциала.
Пришедши
в свой небольшой кабинет, женевец запер дверь, вытащил из-под дивана свой пыльный чемоданчик, обтер его и начал укладывать свои сокровища, с любовью пересматривая их;
эти сокровища обличали как-то въявь всю бесконечную нежность
этого человека: у него хранился бережно завернутый портфель; портфель
этот, криво и косо сделанный, склеил для женевца двенадцатилетний Володя к Новому году, тайком от него, ночью; сверху он налепил выдранный из какой-то книги портрет Вашингтона; далее у него хранился акварельный портрет четырнадцатилетнего Володи: он был нарисован с открытой шеей, загорелый, с пробивающейся мыслию
в глазах и с тем видом, полным упования, надежды, который у него сохранился еще лет на пять, а потом мелькал
в редкие
минуты, как солнце
в Петербурге, как что-то прошедшее, не прилаживающееся ко всем прочим чертам; еще были у него серебряные математические инструменты, подаренные ему стариком дядей; его же огромная черепаховая табакерка, на которой было вытиснено изображение праздника при федерализации, принадлежавшая старику и лежавшая всегда возле него, — ее женевец купил после смерти старика у его камердинера.
Поверьте,
эта минута останется мне памятною; она проводит меня до конца жизни как утешение, как мое оправдание
в моих собственных глазах, — но с тем вместе она торжественно заключила мое дело, она ясно показала, что учитель должен оставить уже собственному развитию воспитанника, что он уже скорее может повредить своим влиянием самобытности, нежели быть полезным.
Часа через три он возвратился с сильной головной болью, приметно расстроенный и утомленный, спросил мятной воды и примочил голову одеколоном; одеколон и мятная вода привели немного
в порядок его мысли, и он один, лежа на диване, то морщился, то чуть не хохотал, — у него
в голове шла репетиция всего виденного, от передней начальника губернии, где он очень приятно провел несколько
минут с жандармом, двумя купцами первой гильдии и двумя лакеями, которые здоровались и прощались со всеми входящими и выходящими весьма оригинальными приветствиями, говоря: «С прошедшим праздничком», причем они, как гордые британцы, протягивали руку, ту руку, которая имела счастие ежедневно подсаживать генерала
в карету, — до гостиной губернского предводителя,
в которой почтенный представитель блестящего NN-ского дворянства уверял, что нельзя нигде так научиться гражданской форме, как
в военной службе, что она дает человеку главное; конечно, имея главное, остальное приобрести ничего не значит; потом он признался Бельтову, что он истинный патриот, строит у себя
в деревне каменную церковь и терпеть не может эдаких дворян, которые, вместо того чтоб служить
в кавалерии и заниматься устройством имения, играют
в карты, держат француженок и ездят
в Париж, — все
это вместе должно было представить нечто вроде колкости Бельтову.
То ему представлялся губернский прокурор, который
в три
минуты успел ему шесть раз сказать: «Вы сами человек с образованием, вы понимаете, что для меня господин губернатор постороннее лицо: я пишу прямо к министру юстиции, министр юстиции —
это генерал-прокурор.
Рассказывать внешнюю историю их жизни можно, но не стоит труда; ежедневные заботы, недостаток
в деньгах, ссоры с кухаркой, покупка мебели — вся
эта внешняя пыль садилась на них, как и на всех, досаждала собой, но была бесследно стерта через
минуту и едва сохранялась
в памяти.
Понятно, что все
это очень хорошо и необходимо
в домашнем обиходе; как ни мечтай, но надобно же подумать о судьбе дочери, о ее благосостоянии; да то жаль, что
эти приготовительные, закулисные меры лишают девушку прекраснейших
минут первой, откровенной, нежданной встречи — разоблачают при ней тайну, которая не должна еще быть разоблачена, и показывают слишком рано, что для успеха надобна не симпатия, не счастье, а крапленые карты.
— Старик умер среди кротких занятий своих, и вы, которые не знали его
в глаза, и толпа детей, которых он учил, и я с матерью — помянем его с любовью и горестью. Смерть его многим будет тяжелый удар.
В этом отношении я счастливее его: умри я, после кончины моей матери, и я уверен, что никому не доставлю горькой
минуты, потому что до меня нет никому дела.
Но
эти минуты очень редки; по большей части мы не умеем ни оценить их
в настоящем, ни дорожить ими, даже пропускаем их чаще всего сквозь пальцы, убиваем всякой дрянью, и они проходят мимо человека, оставляя после себя болезненное щемление сердца и тупое воспоминание чего-то такого, что могло бы быть хорошо, но не было.
Я
в этой суете не имела времени остаться наедине с собою; моя болезнь, болезнь Яши, хлопоты не давали мне ни
минуты углубиться
в себя.
23 июня. Семен Иванович, кажется мне, тоже переменился со мной; да что же сделала я?.. Я ничего не понимаю — ни что сделала, ни что сделалось. Дмитрий поспокойнее сегодня; я многое говорила с ним, но не все; были
минуты,
в которые мне казалось, что он понимает меня, но через
минуту я ясно видела, что мы совершенно разно смотрели на жизнь. Я начинаю думать, что Дмитрий и прежде не вполне понимал меня, не вполне сочувствовал, —
это страшная мысль!
27 июня. Его грусть принимает вид безвыходного отчаяния.
В те дни после грустных разговоров являлись
минуты несколько посветлее. Теперь нет. Я не знаю, что мне делать. Я изнемогаю. Много надобно было, чтоб довесть
этого кроткого человека до отчаяния, — я довела его, я не умела сохранить
эту любовь. Он не верит больше словам моей любви, он гибнет. Умереть бы мне теперь… сейчас, сейчас бы умерла!
«Неужели
это правда?» — спрашивал он себя, испуганный; у него
в голове сделался такой сумбур,
в ушах стук, что он поскорее сел на кровать; посидевши
минут пять,
в которые он ничего не думал, а чувствовал какое-то нелепо тяжелое состояние, он вышел
в комнату; они разговаривали так дружески, так симпатично, ему показалось, что им вовсе его не нужно.
«Пусть она будет счастлива, пусть она узнает мою самоотверженную любовь, лишь бы мне ее видеть, лишь бы знать, что она существует; я буду ее братом, ее другом!» И он плакал от умиления, и ему стало легче, когда он решился на гигантский подвиг — на беспредельное пожертвование собою, — и он тешился мыслию, что она будет тронута его жертвой; но
это были
минуты душевной натянутости: он менее нежели
в две недели изнемог, пал под бременем такой ноши.
— Та, — отвечал Густав Иванович, — та!
Этот Пельгтоф,
это точна Тон-Шуан, — и через
минуту громко расхохотался;
минуту эту, по немецкому обычаю, он провел
в глубокомысленном обсуживании, что сказал французский учитель об Адаме; добравшись наконец до смысла, Густав Иванович громко расхохотался и, вынимая из чубука перышко, совершенно разгрызенное его германскими зубами, присовокупил с большим довольством: «Ich habe die Pointe, sehr gut!» [Я понял,
в чем соль, очень хорошо! (нем.)]
— Я
этого не говорю. Вероятно, ему следовало то делать, что он сделал; каждая натура очень верна себе, особенно
в критические
минуты. А знаете, чего ему не следовало делать? Сочетать свою жизнь с женщиной такой силы, как она.
Бельтов встал
в ту же
минуту, как советник сел, и хотел идти, но он его остановил последними словами. Насмешливый вид советника очень хорошо показывал, с какой целью он
это говорил. Всего вероятнее, что он и
в сад попал по тайному поручению какой-нибудь Марьи Степановны.
Неточные совпадения
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как только услышал он,
в чем дело,
в ту ж
минуту кликнул квартального, бойкого малого
в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил только: «Понимаешь!» — а уж там,
в другой комнате,
в продолжение того времени, как гости резалися
в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, —
это все было со стороны рыбного ряда.
Да и
в словесных науках они, как видно, не далеко уходили…» — Тут на
минуту Кошкарев остановился и сказал: —
В этом месте, плут… он немножко кольнул вас.
Слова
эти и решимость на
минуту успокоили Леницына. Он был очень взволнован и уже начинал было подозревать, не было ли со стороны Чичикова какой-нибудь фабрикации относительно завещания. Теперь укорил себя
в подозрении. Готовность присягнуть была явным доказательством, что Чичиков <невинен>. Не знаем мы, точно ли достало бы духу у Павла Ивановича присягнуть на святом, но сказать
это достало духа.
А вот пройди
в это время мимо его какой-нибудь его же знакомый, имеющий чин ни слишком большой, ни слишком малый, он
в ту же
минуту толкнет под руку своего соседа и скажет ему, чуть не фыркнув от смеха: «Смотри, смотри, вон Чичиков, Чичиков пошел!» И потом, как ребенок, позабыв всякое приличие, должное знанию и летам, побежит за ним вдогонку, поддразнивая сзади и приговаривая: «Чичиков!
Однако ж
минуту спустя он тут же стал хитрить и попробовал было вывернуться, говоря, что, впрочем,
в Англии очень усовершенствована механика, что видно по газетам, как один изобрел деревянные ноги таким образом, что при одном прикосновении к незаметной пружинке уносили
эти ноги человека бог знает
в какие места, так что после нигде и отыскать его нельзя было.