Неточные совпадения
Камердинер был человек умный и сметливый, и хотя его очень поразила нежданная милость господина, но
в два мига он расчел все шансы pro и contra [за и против (лат.).] и попросил у него
поцеловать ручку за милость и неоставление: нареченный жених понял,
в чем дело; однако ж, думал он, не совсем же
в немилость посылают Авдотью Емельяновну, коли за меня отдают: я человек близкий, да и баринов нрав знаю; да и жену иметь такую красивую недурно.
В Москве есть особая varietas [разновидность (лат.).] рода человеческого; мы говорим о тех полубогатых дворянских домах, которых обитатели совершенно сошли со сцены и скромно проживают
целыми поколениями по разным переулкам; однообразный порядок и какое-то затаенное озлобление против всего нового составляет главный характер обитателей этих домов, глубоко стоящих на дворе, с покривившимися колоннами и нечистыми сенями; они воображают себя представителями нашего национального быта, потому что им «квас нужен, как воздух», потому что они
в санях ездят, как
в карете, берут за собой двух лакеев и
целый год живут на запасах, привозимых из Пензы и Симбирска.
Генерал вспомнил корнетские годы, начал искать всевозможных случаев увидеть графиню, ждал часы
целые на паперти и несколько конфузился, когда из допотопной кареты, тащимой высокими тощими клячами, потерявшими способность умереть, вытаскивали два лакея старую графиню с видом вороны
в чепчике и мешали выпрыгнуть молодой графине с видом центифольной розы.
Кто считает высшей
целью жизни счастье, довольство,
в каком бы кругу оно ни было и насчет чего бы оно ни досталось, — тот будет против нее.
Любонька
в людской, если б и узнала со временем о своем рождении, понятия ее были бы так тесны, душа спала бы таким непробудимым сном, что из этого ничего бы не вышло; вероятно, Алексей Абрамович, чтобы вполне примириться с совестью, дал бы ей отпускную и, может быть, тысячу-другую приданого; она была бы при своих понятиях чрезвычайно счастлива, вышла бы замуж за купца третьей гильдии, носила бы шелковый платок на макушке, пила бы по двенадцати чашек цветочного чая и народила бы
целую семью купчиков; иногда приходила бы она
в гости к дворечихе Негрова и видела бы с удовольствием, как на нее с завистью смотрят ее бывшие подруги.
Любонька
целой жизнию, как сама высказала, не могла привыкнуть к грубому тону Алексея Абрамовича; само собою разумеется, что его выходки действовали еще сильнее
в присутствии постороннего; ее пылающие щеки и собственное волнение не помешали, однако ж, ей разглядеть, что патриархальные манеры действуют точно так же и на Круциферского; спустя долгое время и он,
в свою очередь, заметил то же самое; тогда между ними устроилось тайное пониманье друг друга; оно устроилось прежде, нежели они поменялись двумя-тремя фразами.
До какой степени опасно и вредно для молодого человека читать молодой девице что-нибудь, кроме курса чистой математики, это рассказала на том свете Франческа да Римини Данту, вертясь
в проклятом вальсе della bufera infernale [адского вихря (ит.).]: она рассказала, как перешла от чтения к
поцелую и от
поцелуя к трагической развязке.
Англичанка-то наша… нет, этого хамова поколения ничем не облагородишь: ни искры благодарности, ничего!.. я отогрела змею на груди своей!» Элиза Августовна была
в положении одного моего знакомого чиновника, который, всю жизнь успешно плутовав, подал
в отставку, будучи уверен, что его некем заменить; подал
в отставку, чтоб остаться на службе, — и получил отставку: обманывая
целый век, он кончил тем, что обманул самого себя.
Вошедши
в сад, он увидел
в липовой аллее белое платье; яркий румянец выступил у него на щеках при воспоминании о страшной ошибке, о первом
поцелуе; но на этот раз тут была Любонька; она сидела на своей любимой лавочке и задумчиво, печально смотрела вдаль.
Город оживлялся; часто были слышны бубенчики и скрип дорожных экипажей; часто были видны помещичьи зимние повозки, кибитки, возки всех возможных видов, набитые внутри всякою всячиною и украшенные снаружи
целой дворней,
в шинелях и тулупах, подвязанных полотенцами; часть ее обыкновенно городом шла пешком, кланялась с лавочниками, улыбалась стоящим у ворот товарищам; другая спала во всех положениях человеческого тела,
в которых неудобно спать.
В гостиных начали появляться странные фраки, покоившиеся
целое трехлетие, переложенные табачным листом, с бархатными воротниками, изменившимися
в цвете и сохранившими какую-то отчаянную форму; вместе с ними явились и странные мундиры всех времен: и милиционные, и с двумя рядами пуговиц, и однобортные, и с одной эполетой, и совсем без эполет.
Именно такая натура была у Бельтовой: ни любовь мужа, ни благотворное влияние на него, которое было очевидно, не могли исторгнуть горького начала из души ее; она боялась людей, была задумчива, дика, сосредоточена
в себе, была худа, бледна, недоверчива, все чего-то боялась, любила плакать и сидела молча
целые часы на балконе.
Года три пропадал он
в английских университетах, потом объехал почти всю Европу, минуя Австрию и Испанию, которых не любил; был
в связях со всеми знаменитостями, просиживал вечера с Боннетом, толкуя об органической жизни, и
целые ночи с Бомарше, толкуя о его процессах за бокалами вина; дружески переписывался с Шлёцером, который тогда издавал свою знаменитую газету; ездил нарочно
в Эрменонвиль к угасавшему Жан-Жаку и гордо проехал мимо Фернея, не заезжая к Вольтеру.
Владимир перестал стричь волосы и ходил
целое утро
в блузе, этот костюм пролетария ему сшил аристократ-портной на Невском проспекте.
Сосед привез с собою
в кибитке маленький фальконет и велел выстрелить из него
в ознаменование радости; легавая собака Бельтовой, случившаяся при этом, как глупое животное, никак не могла понять, чтоб можно было без
цели стрелять, и исстрадалась вся, бегая и отыскивая зайца или тетерева.
— Полноте, Семен Иванович, — возразил Круциферский, — что вы это говорите!
Целая сторона жизни, лучшая, полная счастия и блаженства, вам осталась неизвестна. И что вам
в этой свободе, состоящей
в отсутствии всяких ощущений,
в эгоизме.
— Не знаю
цели, — заметил Круциферский, — с которой вы сказали последнее замечание, но оно сильно отозвалось
в моем сердце; оно навело меня на одну из безотвязных и очень скорбных мыслей, таких, которых присутствие
в душе достаточно, чтоб отравить минуту самого пылкого восторга. Подчас мне становится страшно мое счастие; я, как обладатель огромных богатств, начинаю трепетать перед будущим. Как бы…
Впрочем, рассуждая глубже, можно заметить, что это так и должно быть; вне дома, то есть на конюшне и на гумне, Карп Кондратьич вел войну, был полководцем и наносил врагу наибольшее число ударов; врагами его, разумеется, являлись непокорные крамольники — лень, несовершенная преданность его интересам, несовершенное посвящение себя четверке гнедых и другие преступления;
в зале своей, напротив, Карп Кондратьич находил рыхлые объятия верной супруги и милое чело дочери для
поцелуя; он снимал с себя тяжелый панцирь помещичьих забот и становился не то чтобы добрым человеком, а добрым Карпом Кондратьичем.
Знаю то, что
целые утры я проводил
в детском нетерпении,
в болезненном ожидании вечера…
Она не смела понять, не смела ясно вспомнить, что было… но одно как-то страшно помнилось, само собою, всем организмом, это — горячий, пламенный, продолжительный
поцелуй в уста, и ей хотелось забыть его, и так хорош он был, что она ни за что
в свете не могла бы отдать воспоминания о нем.
Часа через два или три Любовь Александровна, наказанная угрызениями совести внутри и горчичниками снаружи за
поцелуй Бельтова, лежала на постели
в глубоком летаргическом сне или
в забытьи. Потрясение было слишком сильно, организм не выдержал.
И Медузин только потому не
поцеловал Круциферского, что рот его был занят лимоном, который он съел с кожей и с косточками, прибавляя
в виде объяснительной комментарии: «Кисленькое-то славно, когда фундамент выведен».
Между тем как дело шло на пульку, неутомимая Пелагея принесла на маленький столик поднос с графином и стаканчиками на ножках, потом тарелку с селедками, пересыпанными луком. Селедки хотя и были нарублены поперек, но, впрочем, не лишены ни позвоночного столба, ни ребер, что им придавало особенную, очень приятную остроту. Игра кончилась мелким проигрышем и крупным ругательством между людьми, жившими вместе
целый бостон. Медузин был
в выигрыше, а следовательно,
в самом лучшем расположении духа.
Бельтов встал
в ту же минуту, как советник сел, и хотел идти, но он его остановил последними словами. Насмешливый вид советника очень хорошо показывал, с какой
целью он это говорил. Всего вероятнее, что он и
в сад попал по тайному поручению какой-нибудь Марьи Степановны.
Софья Алексеевна просила позволения ходить за больной и дни
целые проводила у ее кровати, и что-то высоко поэтическое было
в этой группе умирающей красоты с прекрасной старостью,
в этой увядающей женщине со впавшими щеками, с огромными блестящими глазами, с волосами, небрежно падающими на плечи, — когда она, опирая свою голову на исхудалую руку, с полуотверстым ртом и со слезою на глазах внимала бесконечным рассказам старушки матери об ее сыне — об их Вольдемаре, который теперь так далеко от них…
Неточные совпадения
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок
целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, //
В иные книги не глядел.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но
целью взоров и суждений //
В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот
в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто
в двадцать лет был франт иль хват, // А
в тридцать выгодно женат; // Кто
в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно
в очередь добился, // О ком твердили
целый век: // N. N. прекрасный человек.
Всего, что знал еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но
в чем он истинный был гений, // Что знал он тверже всех наук, // Что было для него измлада // И труд, и мука, и отрада, // Что занимало
целый день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За что страдальцем кончил он // Свой век блестящий и мятежный //
В Молдавии,
в глуши степей, // Вдали Италии своей.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы
в России
целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.