Неточные совпадения
Все для него изменилось, и можно было предвидеть, что такая перемена не
пройдет без влияния на молодого человека, совершенно не знавшего практического мира и неопытного.
В Москве есть особая varietas [разновидность (лат.).] рода человеческого; мы говорим о тех полубогатых дворянских домах, которых обитатели совершенно
сошли со сцены и скромно проживают целыми поколениями по разным переулкам; однообразный порядок и какое-то затаенное озлобление против
всего нового составляет главный характер обитателей этих домов, глубоко стоящих на дворе, с покривившимися колоннами и нечистыми сенями; они воображают себя представителями нашего национального быта, потому что им «квас нужен, как воздух», потому что они в санях ездят, как в карете, берут за собой двух лакеев и целый год живут на запасах, привозимых из Пензы и Симбирска.
Мавра Ильинишна не только не доставляла племяннице никакого рассеяния, но убивала претщательно
все удовольствия и невинные наслаждения, которые она сама находила; она думала, что жизнь молодой девушки только для того и назначена, чтоб читать ей вслух, когда она спит, и
ходить за нею остальное время; она хотела поглотить
всю юность ее, высосать
все свежие соки души ее — в благодарность за воспитание, которого она ей не давала, но которым упрекала ее ежеминутно.
Директор, в мундире и поддерживая шляпой шпагу, объяснил меценату подробно, отчего сени сыры и лестница покривилась (хотя меценату до этого дела не было); ученики были развернуты правильной колонной; учители, сильна причесанные и с крепко повязанными галстухами, озабоченно
ходили, глазами показывали что-то ученикам и сторожу,
всего менее потерявшемуся.
Алексей Абрамович
все это время тихо
ходил по зале, часто останавливаясь перед окном, в которое он превнимательно всматривался, щурил глаза, морщил лоб, делал недовольную мину, даже кряхтел, но и это был такой же оптический обман, как задумчивость.
В последнее время Глафира Львовна немного переменилась к сиротке; ее начала посещать мысль, которая впоследствии могла развиться в ужасные гонения Любоньке; несмотря на
всю материнскую слепоту, она как-то разглядела, что ее Лиза — толстая, краснощекая и очень похожая на мать, но с каким-то прибавлением глупого выражения, — будет всегда стерта благородной наружностью Любоньки, которой, сверх красоты, самая задумчивость придавала что-то такое, почему нельзя было
пройти мимо ее.
Будьте уверены, что любовь
пройдет в обоих случаях: уедете куда-нибудь —
пройдет; женитесь — еще скорее
пройдет; я сам был влюблен и не раз, а раз пять, но бог спас; и я, возвращаясь теперь домой, спокойно и тихо отдыхаю от своих трудов; день я
весь принадлежу моим больным, вечерком в вистик сыграешь, да и ляжешь себе без заботы…
Вы ведь
все людей видите в ливреях да в маскарадных платьях, — а мы за кулисы
ходим; нагляделся я на семейные картины; стыдиться-то тут некого, люди тут нараспашку, без церемонии.
Он был молод, развратен, игрок, в отставке, охотник пить,
ходить с ружьем, показывать ненужную удаль и волочиться за
всеми женщинами моложе тридцати лет и без значительных недостатков в лице.
Отец его — степной помещик, прикидывавшийся всегда разоренным, —
ходил всю жизнь в нагольном тулупе, сам ездил продавать в губернский город рожь, овес и гречиху, причем, как водится, обмеривал и был за это проучаем иногда.
Года через три его опять перевели в гвардию, но он возвратился из Орской крепости, по замечанию знакомых, несколько поврежденным; вышел в отставку, потом уехал в имение, доставшееся ему после разоренного отца, который, кряхтя и
ходя в нагольном тулупе, — для одного, впрочем, скругления, — прикупил две тысячи пятьсот душ окольных крестьян; там новый помещик поссорился со
всеми родными и уехал в чужие края.
Вы можете себе представить, сколько разных дел
прошло в продолжение сорока пяти лет через его руки, и никогда никакое дело не вывело Осипа Евсеича из себя, не привело в негодование, не лишило веселого расположения духа; он отроду не переходил мысленно от делопроизводства на бумаге к действительному существованию обстоятельств и лиц; он на дела смотрел как-то отвлеченно, как на сцепление большого числа отношений, сообщений, рапортов и запросов, в известном порядке расположенных и по известным правилам разросшихся; продолжая дело в своем столе или сообщая ему движение, как говорят романтики-столоначальники, он имел в виду, само собою разумеется, одну очистку своего стола и оканчивал дело у себя как удобнее было: справкой в Красноярске, которая не могла ближе двух лет возвратиться, или заготовлением окончательного решения, или — это он любил
всего больше — пересылкою дела в другую канцелярию, где уже другой столоначальник оканчивал по тем же правилам этот гранпасьянс; он до того был беспристрастен, что вовсе не думал, например, что могут быть лица, которые пойдут по миру прежде, нежели воротится справка из Красноярска, — Фемида должна быть слепа…
Гостиница эта была надежда и отчаяние
всех мелких гражданских чиновников в NN, утешительница в скорбях и место разгула в радостях; направо от входа, вечно на одном месте, стоял бесстрастный хозяин за конторкой и перед ним его приказчик в белой рубашке, с окладистой бородой и с отчаянным пробором против левого глаза; в этой конторке хоронилось, в первые числа месяца, больше половины жалованья, полученного
всеми столоначальниками, их помощниками и помощниками их помощников (секретари редко
ходили, по крайней мере, на свой счет; с секретарства у чиновников к страсти получать присовокупляется страсть хранить, — они делаются консерваторами).
Жизнь даром не
проходит для людей, у которых пробудилась хоть какая-нибудь сильная мысль…
все ничего, сегодня идет, как вчера,
все очень обыкновенно, а вдруг обернешься назад и с изумлением увидишь, что расстояние пройдено страшное, нажито, прожито бездна.
Не
прошло и месяца после водворения Бельтова в NN, как он успел уже приобрести ненависть
всего помещичьего круга, что не мешало, впрочем, и чиновникам, с своей стороны, его ненавидеть.
Кто хочет у нас радоваться на семейную жизнь, тот должен искать ее в гостиной, а в спальню не
ходить; мы не немцы, добросовестно счастливые во
всех комнатах лет тридцать сряду.
В картине этой было что-то похожее на летний вечер в саду, когда нет ветру, когда пруд стелется, как металлическое зеркало, золотое от солнца, небольшая деревенька видна вдали, между деревьев, роса поднимается, стадо идет домой с своим перемешанным хором крика, топанья, мычанья… и вы готовы от
всего сердца присягнуть, что ничего лучшего не желали бы во
всю жизнь… и как хорошо, что вечер этот
пройдет через час, то есть сменится вовремя ночью, чтоб не потерять своей репутации, чтоб заставить жалеть о себе прежде, нежели надоест.
Хозяева немного сконфузились; похвалы Семена Ивановича, слух о его заграничной жизни, даже его богатство —
все это смутно вспомнилось, когда он вошел в комнату, и сделало встречу несколько натянутой; но это тотчас
прошло.
Пройдет пять, шесть лет,
все переменится; замуж выйдет — и говорить нечего; не выйдет — да если только есть искра здоровой натуры, девушка не станет ждать, чтоб кто-нибудь отдернул таинственную завесу, сама ее отдернет и иначе взглянет на жизнь.
— Ах, батюшка, да он с ума
сошел; стану я такие мерзости слушать! Да с чего вы это взяли! У меня в деревне своих баб круглым числом пятьдесят родят ежегодно, да я не узнаю
всех гадостей. — При этом она плюнула.
Мне не хотелось ехать в Париж, потому что я там ничего не успевал делать и потому что я там постоянно страдал завистью:
все кругом заняты, хлопочут из дела, из вздора, а я читаю в кофейных газеты и
хожу благосклонным, но посторонним зрителем.
Прошло пять лет с тех пор, как он принял на себя должность старшего учителя и заведывателя школы; он делал втрое больше, нежели требовали его обязанности, имел небольшую библиотеку, открытую для
всего селения, имел сад, в котором копался в свободное время с детьми.
Он потерял почти
все волосы, лицо его осунулось, походка не была так тверда, и он уже
ходил сгорбившись, одни глаза были так же юны, как и в прежнее время.
— Скажите-ка, père Joseph, лучше что-нибудь о себе, как вы провели эти годы? Моя жизнь не удалась, побоку ее. Я точно герой наших народных сказок, которые я, бывало, переводил вам,
ходил по
всем распутьям и кричал: «Есть ли в поле жив человек?» Но жив человек не откликался… мое несчастье!.. А один в поле не ратник… Я и ушел с поля и пришел к вам в гости.
Но эти минуты очень редки; по большей части мы не умеем ни оценить их в настоящем, ни дорожить ими, даже пропускаем их чаще
всего сквозь пальцы, убиваем всякой дрянью, и они
проходят мимо человека, оставляя после себя болезненное щемление сердца и тупое воспоминание чего-то такого, что могло бы быть хорошо, но не было.
Приходил наконец вечер, я бежал к вам, задыхаясь от мысли, что я увижу вас; лишенный
всего, окруженный со
всех сторон холодом, я на вас смотрел как на последнее утешение… поверьте, что на сию минуту я
всего далее от фраз… с волнением переступал я порог вашего дома и входил хладнокровно, и говорил о постороннем, и так
проходили часы… для чего эта глупая комедия?..
29 мая. Полтора суток
прошло поспокойнее, кризис миновал. Но тут-то и надобно беречь.
Все это время я была в каком-то натянутом состоянии, теперь начинаю чувствовать страшную душевную усталь. Хотелось бы много поговорить от души. Как весело говорить, когда нас умеют верно, глубоко понимать и сочувствовать.
1 июня.
Все идет хорошо… Кажется, на этот раз туча
прошла мимо головы. Яша играл со мной сегодня часа два на своей постельке. Он так ослабел, что не может держаться на ногах. Добрый, добрый Семен Иванович, что за человек!
Я не вынесла этого и горько проплакала
все время, пока он
ходил; он меня застал на том же месте у окна, видел, что я плакала, грустно пожал мне руку и сел.
— Вы думаете, что я равнодушно смотрю на эти плоды, что я ждал, чтоб вы пришли мне рассказать? Прежде вас я понял, что мое счастье потускло, что эпоха, полная поэзии и упоенья,
прошла, что эту женщину затерзают… потому что она удивительно высоко стоит. Дмитрий Яковлевич хороший человек, он ее безумно любит, но у него любовь — мания; он себя погубит этой любовью, что ж с этим делать?.. Хуже
всего, что он и ее погубит.