Неточные совпадения
Раздосадованный советник бросил дело, а
будь у директорши
в самом деле платье брусничного цвета да напиши советник, так
в те прекрасные времена брусничный цвет наделал бы мне, наверное, больше вреда, чем брусничный сок Лариных мог повредить Онегину.
Не знаем, долго ли бы продолжалась ученая беседа, если б ее не прервал Михайло Алексеевич,
то есть Миша, тринадцатилетний мальчик, здоровый, краснощекий, упитанный и загоревший; он
был в куртке, из которой умел
в несколько месяцев вырасти, и имел вид общий всем дюжинным детям богатых помещиков, живущих
в деревне.
Глафире Львовне с первого взгляда понравился молодой человек; на это
было много причин: во-первых, Дмитрий Яковлевич с своими большими голубыми глазами
был интересен; во-вторых, Глафира Львовна, кроме мужа, лакеев, кучеров да старика доктора, редко видала мужчин, особенно молодых, интересных, — а она, как мы после узнаем, любила, по старой памяти, платонические мечтания; в-третьих, женщины
в некоторых летах смотрят на юношу с
тем непонятно влекущим чувством, с которым обыкновенно мужчины смотрят на девушек.
Как бы
то ни
было, сельская жизнь,
в свою очередь, надоела Негрову; он уверил себя, что исправил все недостатки по хозяйству и, что еще важнее, дал такое прочное направление ему, что оно и без него идти может, и снова собрался ехать
в Москву.
Однажды, воротившись домой, он
был в необыкновенном состоянии духа, чем-то занят,
то морщил лоб,
то улыбался, долго ходил по комнате и вдруг остановился с решительным видом.
Алексея Абрамовича она боялась — остальные
в доме боялись ее, хотя она никогда никому не сделала вреда; обреченная томному гаремному заключению, она всю потребность любви, все требования на жизнь сосредоточила
в ребенке; неразвитая, подавленная душа ее
была хороша; она, безответная и робкая, не оскорблявшаяся никакими оскорблениями, не могла вынести одного — жестокого обращения Негрова с ребенком, когда
тот чуть ему надоедал; она поднимала тогда голос, дрожащий не страхом, а гневом; она презирала
в эти минуты Негрова, и Негров, как будто чувствуя свое унизительное положение, осыпал ее бранью и уходил, хлопнув дверью.
В Москве
есть особая varietas [разновидность (лат.).] рода человеческого; мы говорим о
тех полубогатых дворянских домах, которых обитатели совершенно сошли со сцены и скромно проживают целыми поколениями по разным переулкам; однообразный порядок и какое-то затаенное озлобление против всего нового составляет главный характер обитателей этих домов, глубоко стоящих на дворе, с покривившимися колоннами и нечистыми сенями; они воображают себя представителями нашего национального быта, потому что им «квас нужен, как воздух», потому что они
в санях ездят, как
в карете, берут за собой двух лакеев и целый год живут на запасах, привозимых из Пензы и Симбирска.
У кого
есть в Москве двоюродная сестра, оседлая и довольно богатая,
тот может жениться почти на всякой невесте, если он имеет чин и деньги, а она не имеет еще жениха.
Впрочем, Негров и без мундира мог тогда еще нравиться; хотя ему
было под сорок, но, благодаря доброму здоровью, он сохранил себя удивительно, и, от природы не слишком речистый, он имел
ту развязность, которую имеют все военные, особенно служившие
в кавалерии; остальные недостатки, какие могла
в нем открыть невеста, богато искупались прекрасными усами, щегольски отделанными на
тот раз.
— Дуня
была на верху счастия; она на Глафиру Львовну смотрела как на ангела; ее благодарность
была без малейшей примеси какого бы
то ни
было неприязненного чувства; она даже не обижалась
тем, что дочь отучали
быть дочерью; она видела ее
в кружевах, она видела ее
в барских покоях — и только говорила: «Да отчего это моя Любонька уродилась такая хорошая, — кажись, ей и нельзя надеть другого платьица; красавица
будет!» Дуня обходила все монастыри и везде служила заздравные молебны о доброй барыне.
Кто считает высшей целью жизни счастье, довольство,
в каком бы кругу оно ни
было и насчет чего бы оно ни досталось, —
тот будет против нее.
С
тем вместе она должна
была понять всю несообразную нелепость своего положения; оскорбления, слезы, горести ждали ее
в бельэтаже, и все это вместе способствовало бы дальнейшему развитию духа, а может
быть, с
тем вместе, развитию чахотки.
Жизнь его
была постоянною битвою со всевозможными нуждами и лишениями; правда, он вышел довольно победоносно,
то есть не умер с голода, не застрелился с отчаяния, но победа досталась не даром;
в пятьдесят лет он
был и сед, и худ, и морщины покрыли его лицо, а природа одарила его богатым запасом сил и здоровья.
В этих низменных сферах общественной жизни душа вянет, сохнет
в вечном беспокойстве, забывает о
том, что у нее
есть крылья, и, вечно наклоненная к земле, не подымает взора к солнцу.
В то время как Маргарита Карловна
была тяжела им, над ними готово
было разразиться ужасное несчастие.
Меценат
был меценат и сказал Мите, что через месяц или два поедет его управитель, что если его родители согласны,
то он ему прикажет привезти Митю
в Москву и велит дать ему уголок
в своем флигеле вместе с детьми управляющего.
В это время,
то есть часа за полтора до обеда, француженка занималась образованием детей.
Глафира Львовна замечала, что
в деревне надобно жить по-деревенски,
то есть раньше ложиться спать, — и семья расходилась.
Она приехала
в последние годы царствования покойной императрицы Екатерины портнихой при французской труппе; муж ее
был второй любовник, но, по несчастию, климат Петербурга оказался для него гибелен, особенно после
того, как, оберегая с большим усердием, чем нужно женатому человеку, одну из артисток труппы, он
был гвардейским сержантом выброшен из окна второго этажа на улицу; вероятно, падая, он не взял достаточных предосторожностей от сырого воздуха, ибо с
той минуты стал кашлять, кашлял месяца два, а потом перестал — по очень простой причине, потому что умер.
Элиза Августовна овдовела именно
в то время, когда муж всего нужнее,
то есть лет
в тридцать… поплакала, поплакала и пошла сначала
в сестры милосердия к одному подагрику, а потом
в воспитательницы дочери одного вдовца, очень высокого ростом, от него перешла к одной княгине и т. д., — всего не перескажешь.
Лицом она
была похожа на отца, только темно-голубые глаза наследовала она от Дуни; но
в этом сходстве
была такая необъятная противоположность, что два лица эти могли бы послужить Лафатеру предметом нового
тома кудрявых фраз: жесткие черты Алексея Абрамовича, оставаясь
теми же, искуплялись, так сказать,
в лице Любоньки; по ее лицу можно
было понять, что
в Негрове могли
быть хорошие возможности, задавленные жизнию и погубленные ею; ее лицо
было объяснением лица Алексея Абрамовича: человек, глядя на нее, примирялся с ним.
Глафире Львовне
было жаль Любоньку, но взять ее под защиту, показать свое неудовольствие — ей и
в голову не приходило; она ограничивалась обыкновенно
тем, что давала Любоньке двойную порцию варенья, и потом, проводив с чрезвычайной лаской старуху и тысячу раз повторив, чтоб chère tante [милая тетя (фр.).] их не забывала, она говорила француженке, что она ее терпеть не может и что всякий раз после ее посещения чувствует нервное расстройство и живую боль
в левом виске, готовую перейти
в затылок.
С двенадцати лет эта головка, покрытая темными кудрями, стала работать; круг вопросов, возбужденных
в ней,
был не велик, совершенно личен,
тем более она могла сосредоточиваться на них; ничто внешнее, окружающее не занимало ее; она думала и мечтала, мечтала для
того, чтоб облегчить свою душу, и думала для
того, чтоб понять свои мечты.
Она, может
быть, бежала бы
в полк или не знаю куда, если б она
была мужчиной; но девушкой она бежала
в самое себя; она годы выносила свое горе, свои обиды, свою праздность, свои мысли; когда мало-помалу часть бродившего
в ее душе стала оседать, когда не
было удовлетворения естественной, сильной потребности высказаться кому-нибудь, — она схватила перо, она стала писать,
то есть высказывать, так сказать, самой себе занимавшее ее и
тем облегчить свою душу.
Маленькие глазки Элизы Августовны, очень наблюдательные и приобученные к делу, заметили, что с
тех пор как семья Негрова увеличилась вступлением
в нее Круциферского, Глафира Львовна сделалась несколько внимательнее к своему туалету; что блуза ее как-то иначе надевалась; появились всякие воротнички, разные чепчики, обращено
было внимание на волосы, и густая коса Палашки, имевшая несчастие подходить под цвет остатков шевелюры Глафиры Львовны, снова начала привязываться, несмотря на
то что ее уже немножко подъела моль.
Элиза Августовна не проронила ни одной из этих перемен; когда же она, случайно зашедши
в комнату Глафиры Львовны во время ее отсутствия и случайно отворив ящик туалета, нашла
в нем початую баночку rouge végétal [румян (фр.).], которая лет пятнадцать покоилась рядом с какой-то глазной примочкой
в кладовой, — тогда она воскликнула внутри своей души: «Теперь пора и мне выступить на сцену!»
В тот же вечер, оставшись наедине с Глафирой Львовной, мадам начала рассказывать о
том, как одна — разумеется, княгиня — интересовалась одним молодым человеком, как у нее (
то есть у Элизы Августовны) сердце изныло, видя, что ангел-княгиня сохнет, страдает; как княгиня, наконец, пала на грудь к ней, как к единственному другу, и живописала ей свои волнения, свои сомнения, прося ее совета; как она разрешила ее сомнения, дала советы; как потом княгиня перестала сохнуть и страдать, напротив, начала толстеть и веселиться.
Она не дошла, правда, до
того, чтобы Глафира Львовна ей поверила свою тайну; она имела даже великодушие не вынуждать у нее признания, потому что это
было вовсе не нужно: она хотела иметь Глафиру Львовну
в своей власти — и успех
был несомненен.
Глафира Львовна, не понимая хорошенько бегства своего Иосифа и прохладив себя несколько вечерним воздухом, пошла
в спальню, и, как только осталась одна,
то есть вдвоем с Элизой Августовной, она вынула письмо; ее обширная грудь волновалась; она дрожащими перстами развернула письмо, начала читать и вдруг вскрикнула, как будто ящерица или лягушка, завернутая
в письмо, скользнула ей за пазуху.
Англичанка-то наша… нет, этого хамова поколения ничем не облагородишь: ни искры благодарности, ничего!.. я отогрела змею на груди своей!» Элиза Августовна
была в положении одного моего знакомого чиновника, который, всю жизнь успешно плутовав, подал
в отставку,
будучи уверен, что его некем заменить; подал
в отставку, чтоб остаться на службе, — и получил отставку: обманывая целый век, он кончил
тем, что обманул самого себя.
Алексис не
был одарен способностью особенно быстро понимать дела и обсуживать их. К
тому же он
был удивлен не менее, как
в медовый месяц после свадьбы, когда Глафира Львовна заклинала его могилой матери, прахом отца позволить ей взять дитя преступной любви. Сверх всего этого, Негров хотел смертельно спать; время для доклада о перехваченной переписке
было дурно выбрано: человек сонный может только сердиться на
того, кто ему мешает спать, — нервы действуют слабо, все находится под влиянием устали.
Что нашли
в письме? враки; а
то есть насчет
того ничего нет…
Это
был день неудач. Глафира Львовна никак не ожидала, что
в уме Негрова дело это примет такой оборот; она забыла, как
в последнее время сама беспрестанно говорила Негрову о
том, что пора Любу отдать замуж; с бешенством влюбленной старухи бросилась она на постель и готова
была кусать наволочки, а может
быть, и
в самом деле кусала их.
Признание, вырвавшееся по поводу «Алины и Альсима», сильно потрясло Любоньку. Она гораздо прежде, с
той женской проницательностью, о которой мы говорили, чувствовала, что она любима; но это
было нечто подразумеваемое, не названное словом; теперь слово
было произнесено, и она вечером писала
в своем журнале...
Первое, что ему пришло
в голову, когда он открыл любовь Круциферского, — заставить его жениться; он думал, что письмо
было шалостью, что молодой человек не так-то легко наденет на себя ярмо брачной жизни; из ответов Круциферского Негров ясно видел, что
тот жениться не прочь, и потому он тотчас переменил сторону атаки и завел речь о состоянии, боясь, что Круциферский, решась на брак, спросит его о приданом.
Отроду Круциферскому не приходило
в голову идти на службу
в казенную или
в какую бы
то ни
было палату; ему
было так же мудрено себя представить советником, как птицей, ежом, шмелем или не знаю чем. Однако он чувствовал, что
в основе Негров прав; он так
был непроницателен, что не сообразил оригинальной патриархальности Негрова, который уверял, что у Любоньки ничего нет и что ей ждать неоткуда, и вместе с
тем распоряжался ее рукой, как отец.
Если б я
был на месте Круциферского,
то сказал бы, чтоб не отстать
в учености от Глафиры Львовны: «Да-с, а вчерашнее происшествие на балконе — сцена из „Фоблаза“», — Круциферский промолчал.
Полечитесь прежде, приведите орган мышления,
то есть мозг,
в нормальное состояние, чтоб кровь-то ему не мешала.
Беда
в том, что одни
те и не думают, что такое брак, которые вступают
в него,
то есть после-то и раздумают на досуге, да поздненько: это все — febris erotica; где человеку обсудить такой шаг, когда у него пульс бьется, как у вас, любезный друг мой?
—
Есть случаи,
в которых принимающие участие помогают, а не читают диссертации. Может
быть, все
то, что вы говорите, правда, — я не стану возражать; будущее — дело темное; я знаю одно: мне теперь два выхода, — куда они ведут, трудно сказать, но третьего нет: или броситься
в воду, или
быть счастливейшим человеком.
Разговор этот, само собою разумеется, не принес
той пользы, которой от него ждал доктор Крупов; может
быть, он
был хороший врач тела, но за душевные болезни принимался неловко. Он, вероятно, по собственному опыту судил о силе любви: он сказал, что
был несколько раз влюблен, и, следственно, имел большую практику, но именно потому-то он и не умел обсудить такой любви, которая бывает один раз
в жизни.
Мало-помалу помещичьи лошади перевезли почти всех главных действующих лиц
в губернию, и отставной корнет Дрягалов
был уж налицо и украшал пунцового цвета занавесами окна своей квартиры, нанятой на последние деньги; он ездил
в пять губерний на все выборы и на главнейшие ярмарки и нигде не проигрывался, несмотря на
то что с утра до ночи играл
в карты, и не наживался, несмотря на
то что с утра до ночи выигрывал.
Нет, разве навлек на себя справедливый гнев, разве проигрался
в карты, или спился, или увез у кого-нибудь дочь,
то есть не у особы какой-нибудь, а так, дочь чью-нибудь.
— Он с малых лет
был как брошенный; отец его умер, кажется,
в тот год,
в который он родился; мать — вы знаете, какого происхождения; притом женщина пустая, экзальте, да и гувернер им попался преразвращенный, никому не умел оказывать должного».
Он
был, по их речам, и страшен и злонравен. И, верно, Душенька с чудовищем жила. Советы скромности
в сей час она забыла, Сестры ли
в том виной, судьба ли
то, иль рок, Иль Душенькин
то был порок, Она, вздохнув, сестрам открыла, Что только тень одну
в супружестве любила, Открыла, как и где приходит тень на срок, И происшествия подробно рассказала, Но только лишь сказать не знала, Каков и кто ее супруг, Колдун, иль змей, иль бог, иль дух.
Что-то вроде улыбки показалось на лице его
в то время, как он облекался
в свой шелковый халат цвета лягушечьей спинки. Советник встал со стула и
был в сильном волнении.
Оставимте на несколько минут, или на несколько страниц, председателя и советника, который, после получения Анны
в петлицу, ни разу не
был в таком восторге, как теперь: он пожирал сердцем, умом, глазами и ушами приезжего; он все высмотрел: и
то, что у него жилет
был не застегнут на последнюю пуговицу, и
то, что у него
в нижней челюсти с правой стороны зуб
был выдернут, и проч. и проч. Оставимте их и займемтесь, как NN-цы, исключительно странным гостем.
Она родилась крестьянкой; лет пяти ее взяли во двор; у ее барыни
были две дочери и муж; муж заводил фабрики, делал агрономические опыты и кончил
тем, что заложил все имение
в Воспитательный дом.
От сушения грибов и малины, от сбора талек и обвешиванья маслом до порубки
в чужих рощах и продажи парней
в рекруты, не стесняясь очередью, — все
было употреблено
в действие (это
было очень давно, и что теперь редко встречается,
то было еще
в обычае тогда), — и, надобно правду сказать, помещица села Засекина пользовалась всеобщей репутацией несравненной матери.
С досады и
в первую минуту горького сознания о кислоте винограда Бельтов разболтал свой роман не совсем
в том виде, как он
был, компании игроков.
Жукур
была вне себя от испуга, кричала: «Quelle demoralisation dans се pays barbare!» [Какой разврат
в этой варварской стране! (фр.)], забыла от негодования все на свете, даже и
то, что у привилегированной повивальной бабки, на углу их улицы, воспитывались два ребенка, разом родившиеся, из которых один
был похож на Жукур, а другой — на кочующего друга.