Неточные совпадения
Раздосадованный советник бросил дело,
а будь у директорши в самом деле платье брусничного цвета да напиши советник, так в те прекрасные времена брусничный цвет наделал бы мне, наверное, больше вреда, чем брусничный сок Лариных
мог повредить Онегину.
Это замечание окончательно погубило кандидата; он взял стул, поставил его как-то эксцентрически и чуть не сел возле. Глаз он боялся поднять, как пущего несчастия;
может быть, девицы тут в комнате,
а если он их увидит, надобно
будет поклониться, — как? Да и потом, вероятно, надобно
было не садившись поклониться.
Алексея Абрамовича она боялась — остальные в доме боялись ее, хотя она никогда никому не сделала вреда; обреченная томному гаремному заключению, она всю потребность любви, все требования на жизнь сосредоточила в ребенке; неразвитая, подавленная душа ее
была хороша; она, безответная и робкая, не оскорблявшаяся никакими оскорблениями, не
могла вынести одного — жестокого обращения Негрова с ребенком, когда тот чуть ему надоедал; она поднимала тогда голос, дрожащий не страхом,
а гневом; она презирала в эти минуты Негрова, и Негров, как будто чувствуя свое унизительное положение, осыпал ее бранью и уходил, хлопнув дверью.
Такое состояние духа не
могло быть вполне побеждено сывороткой,
а вело прямо к сентиментальности и экзальтации.
У кого
есть в Москве двоюродная сестра, оседлая и довольно богатая, тот
может жениться почти на всякой невесте, если он имеет чин и деньги,
а она не имеет еще жениха.
С этими словами он хотел
было сесть на стул, на котором висел вицмундирный фрак; но оказалось, что этот стул
может только выносить тяжесть фрака без человека,
а не человека в сюртуке. Круциферский, сконфузившись, просил его поместиться на кровать,
а сам взял другой (и последний) стул.
—
Есть случаи, в которых принимающие участие помогают,
а не читают диссертации.
Может быть, все то, что вы говорите, правда, — я не стану возражать; будущее — дело темное; я знаю одно: мне теперь два выхода, — куда они ведут, трудно сказать, но третьего нет: или броситься в воду, или
быть счастливейшим человеком.
— Но Антон Антонович
был не такой человек, к которому можно
было так вдруг адресоваться: «Что вы думаете о г. Бельтове?» Далеко нет; он даже, как нарочно (
а весьма
может быть, что и в самом деле нарочно), три дня не
был видим ни на висте у вице-губернатора, ни на чае у генерала Хрящова.
—
А я-с как беспокоился на ваш счет, ей-богу! К губернатору поздравить с праздником приехал, — вас, Антон Антонович, нет; вчера не изволили на висте
быть; в собор — ваших саней нет; думаю, — не ровён час, ведь
могли и занемочь; всякий
может занемочь… от слова ничего не сделается. Что с вами? Ей-богу, я так встревожился!
Менялись главные начальники, менялись директоры, мелькали начальники отделения,
а столоначальник четвертого стола оставался тот же, и все его любили, потому что он
был необходим и потому что он тщательно скрывал это; все отличали его и отдавали ему справедливость, потому что он старался совершенно стереть себя; он все знал, все помнил по делам канцелярии; у него справлялись, как в архиве, и он не лез вперед; ему предлагал директор место начальника отделения — он остался верен четвертому столу; его хотели представить к кресту — он на два года отдалил от себя крест, прося заменить его годовым окладом жалованья, единственно потому, что столоначальник третьего стола
мог позавидовать ему.
Нет, брат, дельного малого сразу узнаешь; я сначала сам
было подумал: «Кажется, не глуп;
может,
будет путь; ну, не привык к службе, обойдется, привыкнет», —
а теперь три месяца всякий день ходит и со всякой дрянью носится, горячится, точно отца родного, прости господи, режут,
а он спасает, — ну, куда уйдешь с этим?
Бельтов прошел в них и очутился в стране, совершенно ему неизвестной, до того чуждой, что он не
мог приладиться ни к чему; он не сочувствовал ни с одной действительной стороной около него кипевшей жизни; он не имел способности
быть хорошим помещиком, отличным офицером, усердным чиновником, —
а затем в действительности оставались только места праздношатающихся, игроков и кутящей братии вообще; к чести нашего героя, должно признаться, что к последнему сословию он имел побольше симпатии, нежели к первым, да и тут ему нельзя
было распахнуться: он
был слишком развит,
а разврат этих господ слишком грязен, слишком груб.
Круциферский получил через Крупова место старшего учителя в гимназии, давал уроки, попадал, разумеется, и на таких родителей, которые платили сполна, — скромно, стало
быть, они
могли жить в NN,
а иначе им и жить не хотелось.
Очень замечательная вещь, что
есть добрые люди, считающие нас вообще и провинциалов в особенности патриархальными, по преимуществу семейными,
а мы нашу семейную жизнь не умеем перетащить через порог образования, и еще замечательнее,
может быть, что, остывая к семейной жизни, мы не пристаем ни к какой другой; у нас не личность, не общие интересы развиваются,
а только семья глохнет.
— Я люблю детей, — продолжал старик, — да я вообще люблю людей,
а был помоложе — любил и хорошенькое личико и, право,
был раз пять влюблен, но для меня семейная жизнь противна. Человек
может жить только один спокойно и свободно. В семейной жизни, как нарочно, все сделано, чтоб живущие под одной кровлей надоедали друг другу, — поневоле разойдутся; не живи вместе — вечная нескончаемая дружба,
а вместе тесно.
— Начали за здравие, свели за упокой; начали так, что я хотел поцеловать вашу ручку и сказать мужу: «Вот человеческое пониманье жизни»,
а кончили тем, что его грезы — глубокомыслие; хорошо глубокомыслие — мучиться, когда надобно наслаждаться, и горевать о вещах, которых,
может быть, и не
будет.
Крупов подошел к ней, посмотрел, взял руку, покачал головой, сделал два-три вопроса и, — зная, что без этого его не выпустят, — написал какой-то вздорный рецепт и, прибавивши: «Пуще всего спокойствие,
а то
может быть худо», — ушел.
—
А, так вот куда он похаживает; я с самого начала его считала преразвращенным, и чему дивить? Учитель его с малолетства постриг в масонскую веру, — ну, какому же
быть пути? Мальчишка без надзору жил во французской столице, ну, уж по имени
можете рассудить, какая моральность там… Так это он за негровской-то воспитанницей ухаживает, прекрасно! Экой век какой!
— Да, я родился недалеко отсюда и иду теперь из Женевы на выборы в нашем местечке; я еще не имею права подать голос в собрании, но зато у меня остается другой голос, который не пойдет в счет, но который,
может быть, найдет слушателей. Если вам все равно, пойдемте со мной; дом моей матери к вашим услугам, с сыром и вином;
а завтра посмотрите, как наша сторона одержит верх над стариками.
— Я учился географии давно, — сказал он, — и не очень долго.
А учитель наш, несмотря на все уважение, которое имею к вам, отличнейший человек; он сам
был в России, и, если хотите, я познакомлю вас с ним; он такой философ,
мог бы
быть бог знает чем и не хочет,
а хочет
быть нашим учителем.
В богатой природе средней полосы нашего отечества публичные сады — совершенная роскошь; от этого ими никто не пользуется, то
есть в будни,
а что касается до воскресных и праздничных дней, то вы
можете встретить весь город от шести часов вечера до девяти в саду; но в это время публика сбирается не для саду,
а друг для друга.
Как мы
могли бы прекрасно устроить нашу жизнь, наш маленький кружок из четырех лиц; кажется, и доверие взаимное
есть, и любовь, и дружба,
а мы делаем уступки, жертвы, не договариваем.
— Владимир Петрович! — начал Крупов, и сколько он ни хотел казаться холодным и спокойным, не
мог, — я пришел с вами поговорить не сбрызгу,
а очень подумавши о том, что делаю. Больно мне вам сказать горькие истины, да ведь не легко и мне
было, когда я их узнал. Я на старости лет остался в дураках; так ошибся в человеке, что мальчику в шестнадцать лет надобно
было бы краснеть.
— Это точно-с, доложу вам, что
может быть приятнее для образованного человека, как одиночество, — заметил советник, садясь на лавку, —
а впрочем,
есть и компания иногда не хуже одиночества. Я сейчас встретил Крупова, Семена Ивановича, он такую себе подцепил дамочку.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; //
А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Как рано
мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно
был он молчалив, // Как пламенно красноречив, // В сердечных письмах как небрежен! // Одним дыша, одно любя, // Как он умел забыть себя! // Как взор его
был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок,
а порой // Блистал послушною слезой!
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. // Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, //
А будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И,
может быть, на много дней.
П.
А. Катенин (коему прекрасный поэтический талант не мешает
быть и тонким критиком) заметил нам, что сие исключение,
может быть и выгодное для читателей, вредит, однако ж, плану целого сочинения; ибо чрез то переход от Татьяны, уездной барышни, к Татьяне, знатной даме, становится слишком неожиданным и необъясненным.
В последнем вкусе туалетом // Заняв ваш любопытный взгляд, // Я
мог бы пред ученым светом // Здесь описать его наряд; // Конечно б, это
было смело, // Описывать мое же дело: // Но панталоны, фрак, жилет, // Всех этих слов на русском нет; //
А вижу я, винюсь пред вами, // Что уж и так мой бедный слог // Пестреть гораздо б меньше
мог // Иноплеменными словами, // Хоть и заглядывал я встарь // В Академический Словарь.