«Ты что-то смущен, — отвечает она, — я знала, что твое письмо испугало тебя больше, чем меня. Успокойся, друг мой, оно не переменило во мне решительно ничего, оно уже не могло заставить
меня любить тебя ни больше, ни меньше».
Неточные совпадения
Я давно
любил, и
любил страстно, Ника, но не решался назвать его «другом», и когда он жил летом в Кунцеве,
я писал ему в конце письма: «Друг ваш или нет, еще не знаю». Он первый стал
мне писать
ты и называл
меня своим Агатоном по Карамзину, а
я звал его моим Рафаилом по Шиллеру. [«Philosophische Briefe» — «Философские письма» (нем.) (Прим. А. И. Герцена.)]
У
тебя, говорят, мысль идти в монастырь; не жди от
меня улыбки при этой мысли,
я понимаю ее, но ее надобно взвесить очень и очень. Неужели мысль любви не волновала твою грудь? Монастырь — отчаяние, теперь нет монастырей для молитвы. Разве
ты сомневаешься, что встретишь человека, который
тебя будет
любить, которого
ты будешь
любить?
Я с радостью сожму его руку и твою. Он будет счастлив. Ежели же этот он не явится — иди в монастырь, это в мильон раз лучше пошлого замужества.
Я понимаю Le ton d'exaltation [восторженный тон (фр.).] твоих записок —
ты влюблена! Если
ты мне напишешь, что
любишь серьезно,
я умолкну, — тут оканчивается власть брата. Но слова эти
мне надобно, чтоб
ты сказала. Знаешь ли
ты, что такое обыкновенные люди? они, правда, могут составить счастье, — но твое ли счастье, Наташа?
ты слишком мало ценишь себя! Лучше в монастырь, чем в толпу. Помни одно, что
я говорю это, потому что
я твой брат, потому что
я горд за
тебя и
тобою!
…В заключение еще слово. Если он
тебя любит, что же тут мудреного? что же бы он был, если б не
любил, видя тень внимания? Но
я умоляю
тебя, не говори ему о своей любви — долго, долго.
Наташа, друг мой, сестра, ради бога, не унывай, презирай этих гнусных эгоистов,
ты слишком снисходительна к ним, презирай их всех — они мерзавцы! ужасная была для
меня минута, когда
я читал твою записку к Emilie. Боже, в каком
я положении, ну, что
я могу сделать для
тебя? Клянусь, что ни один брат не
любит более сестру, как
я тебя, — но что
я могу сделать?
Мы встречали Новый год дома, уединенно; только А. Л. Витберг был у нас. Недоставало маленького Александра в кружке нашем, малютка покоился безмятежным сном, для него еще не существует ни прошедшего, ни будущего. Спи, мой ангел, беззаботно,
я молюсь о
тебе — и о
тебе, дитя мое, еще не родившееся, но которого
я уже
люблю всей любовью матери, твое движение, твой трепет так много говорят моему сердцу. Да будет твое пришествие в мир радостно и благословенно!»
— Друг мой,
я скажу
тебе правду; может, это самолюбие, эгоизм, сумасшествие, но
я чувствую, вижу, что не могу развлечь
тебя;
тебе скучно, —
я понимаю это,
я оправдываю
тебя, но
мне больно, больно, и
я плачу.
Я знаю, что
ты меня любишь, что
тебе меня жаль, но
ты не знаешь, откуда у
тебя тоска, откуда это чувство пустоты,
ты чувствуешь бедность твоей жизни — и в самом деле, что
я могу сделать для
тебя?
— Что за неуважение к науке!
Ты, братец, знаешь, что
я таких шуток не
люблю, — говорит строго Редкин и вовсе не сердится.
От этого
я так полно и горячо
люблю тебя».
— Позволь, дай договорить мне.
Я люблю тебя. Но я говорю не о себе; главные лица тут — наш сын и ты сама. Очень может быть, повторяю, тебе покажутся совершенно напрасными и неуместными мои слова; может быть, они вызваны моим заблуждением. В таком случае я прошу тебя извинить меня. Но если ты сама чувствуешь, что есть хоть малейшие основания, то я тебя прошу подумать и, если сердце тебе говорит, высказать мне…
— Я тебя любил,
я люблю тебя без ума, без памяти — и как подумаю я теперь, что ты этак, ни с того ни с сего, здорово живешь, меня покидаешь да по свету скитаться станешь — ну, и представляется мне, что не будь я голяк горемычный, не бросила ты бы меня!
— Это для тебя, Ракитка, он цыпленок, вот что… потому что у тебя совести нет, вот что! Я, видишь, я люблю его душой, вот что! Веришь, Алеша, что
я люблю тебя всею душой?
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А
я, быть может,
я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир
меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он
меня любил, // Он
мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди:
я твой супруг!..»
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут.
Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Когда ж и где, в какой пустыне, // Безумец, их забудешь
ты? // Ах, ножки, ножки! где вы ныне? // Где мнете вешние цветы? // Взлелеяны в восточной неге, // На северном, печальном снеге // Вы не оставили следов: //
Любили мягких вы ковров // Роскошное прикосновенье. // Давно ль для вас
я забывал // И жажду славы и похвал, // И край отцов, и заточенье? // Исчезло счастье юных лет, // Как на лугах ваш легкий след.
Конечно, вы не раз видали // Уездной барышни альбом, // Что все подружки измарали // С конца, с начала и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без меры, по преданью, // В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; // И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем прочитаешь: // «Кто
любит более
тебя, // Пусть пишет далее
меня».
Поцелуй
меня, душа, смерть
люблю тебя!