Неточные совпадения
—
Так и началось. Папенька-то ваш, знаете, какой, — все в долгий ящик откладывает; собирался, собирался, да
вот и собрался! Все говорили, пора ехать, чего ждать, почитай, в городе никого не оставалось. Нет, все с Павлом Ивановичем переговаривают, как вместе ехать, то тот не готов, то другой.
Заставы все заперли,
вот ваш папенька и остался у праздника, да и вы с ним; вас кормилица Дарья тогда еще грудью кормила,
такие были щедушные да слабые.
Отец мой строго взглянул на меня и замял разговор. Граф геройски поправил дело, он сказал, обращаясь к моему отцу, что «ему нравятся
такие патриотические чувства». Отцу моему они не понравились, и он мне задал после его отъезда страшную гонку. «
Вот что значит говорить очертя голову обо всем, чего ты не понимаешь и не можешь понять; граф из верности своему королю служил нашему императору». Действительно, я этого не понимал.
Я с удивлением присутствовал при смерти двух или трех из слуг моего отца:
вот где можно было судить о простодушном беспечии, с которым проходила их жизнь, о том, что на их совести вовсе не было больших грехов, а если кой-что случилось,
так уже покончено на духу с «батюшкой».
Так-то, Огарев, рука в руку входили мы с тобою в жизнь! Шли мы безбоязненно и гордо, не скупясь, отвечали всякому призыву, искренно отдавались всякому увлечению. Путь, нами избранный, был не легок, мы его не покидали ни разу; раненные, сломанные, мы шли, и нас никто не обгонял. Я дошел… не до цели, а до того места, где дорога идет под гору, и невольно ищу твоей руки, чтоб вместе выйти, чтоб пожать ее и сказать, грустно улыбаясь: «
Вот и все!»
— Ах, какая скука! Набоженство все! Не то, матушка, сквернит, что в уста входит, а что из-за уст; то ли есть, другое ли — один исход;
вот что из уст выходит — надобно наблюдать… пересуды да о ближнем. Ну, лучше ты обедала бы дома в
такие дни, а то тут еще турок придет — ему пилав надобно, у меня не герберг [постоялый двор, трактир (от нем. Herberge).] a la carte. [Здесь: с податей по карте (фр.).]
— Не сердитесь, у меня нервы расстроены; я все понимаю, идите вашей дорогой, для вас нет другой, а если б была, вы все были бы не те. Я знаю это, но не могу пересилить страха, я
так много перенесла несчастий, что на новые недостает сил. Смотрите, вы ни слова не говорите Ваде об этом, он огорчится, будет меня уговаривать…
вот он, — прибавила старушка, поспешно утирая слезы и прося еще раз взглядом, чтоб я молчал.
— Ведь
вот я вам говорил, всегда говорил, до чего это доведет… да, да, этого надобно было ждать, прошу покорно, — ни телом, ни душой не виноват, а и меня, пожалуй, посадят; эдак шутить нельзя, я знаю, что
такое казематы.
Крестьянин подъехал на небольшой комяге с женой, спросил нас, в чем дело, и, заметив: «Ну, что же? Ну, заткнуть дыру, да, благословясь, и в путь. Что тут киснуть? Ты
вот для того что татарин,
так ничего и не умеешь сделать», — взошел на дощаник.
— Это
так, вертопрахи, — говорил он, — конечно, они берут, без этого жить нельзя, но, то есть, эдак ловкости или знания закона и не спрашивайте. Я расскажу вам, для примера, об одном приятеле. Судьей был лет двадцать, в прошедшем году помре, —
вот был голова! И мужики его лихом не поминают, и своим хлеба кусок оставил. Совсем особенную манеру имел. Придет, бывало, мужик с просьбицей, судья сейчас пускает к себе,
такой ласковый, веселый.
Вот в самое-то успленье были мы в питейном, ну, и крупно поговорили с суседским крестьянином —
такой безобразный человек, наш лес крадет.
Когда совсем смерклось, мы отправились с Кетчером. Сильно билось сердце, когда я снова увидел знакомые, родные улицы, места, домы, которых я не видал около четырех лет… Кузнецкий мост, Тверской бульвар…
вот и дом Огарева, ему нахлобучили какой-то огромный герб, он чужой уж; в нижнем этаже, где мы
так юно жили, жил портной…
вот Поварская — дух занимается: в мезонине, в угловом окне, горит свечка, это ее комната, она пишет ко мне, она думает обо мне, свеча
так весело горит,
так мне горит.
Кетчер махал мне рукой. Я взошел в калитку, мальчик, который успел вырасти, провожал меня, знакомо улыбаясь. И
вот я в передней, в которую некогда входил зевая, а теперь готов был пасть на колена и целовать каждую доску пола. Аркадий привел меня в гостиную и вышел. Я, утомленный, бросился на диван, сердце билось
так сильно, что мне было больно, и, сверх того, мне было страшно. Я растягиваю рассказ, чтоб дольше остаться с этими воспоминаниями, хотя и вижу, что слово их плохо берет.
— Это у нас
так, юродивая, то есть дурочка, — заметил ямщик. — И куда ты лезешь,
вот стягну,
так узнаешь! Ей-богу, стягну, озорница эдакая!
—
Вот вдали-то, видите, чернеет, это самый он и есть, и барышня с ним, шляпки-то не взяли,
так уже господин Кетчер свою дали, благо соломенная.
— Ну,
вот видите, — сказал мне Парфений, кладя палец за губу и растягивая себе рот, зацепивши им за щеку, одна из его любимых игрушек. — Вы человек умный и начитанный, ну, а старого воробья на мякине вам не провести. У вас тут что-то неладно;
так вы, коли уже пожаловали ко мне, лучше расскажите мне ваше дело по совести, как на духу. Ну, я тогда прямо вам и скажу, что можно и чего нельзя, во всяком случае, совет дам не к худу.
…Когда мы выезжали из Золотых ворот вдвоем, без чужих, солнце, до тех пор закрытое облаками, ослепительно осветило нас последними ярко-красными лучами, да
так торжественно и радостно, что мы сказали в одно слово: «
Вот наши провожатые!» Я помню ее улыбку при этих словах и пожатье руки.
Напрасно, Наталья Александровна, напрасно вы думаете, что я ограничусь одним письмом, —
вот вам и другое. Чрезвычайно приятно писать к особам, с которыми есть сочувствие, их
так мало,
так мало, что и десть бумаги не изведешь в год.
Тот же дом, та же мебель, —
вот комната, где, запершись с Огаревым, мы конспирировали в двух шагах от Сенатора и моего отца, — да
вот и он сам, мой отец, состаревшийся и сгорбившийся, но
так же готовый меня журить за то, что поздно воротился домой.
— Жаль мне вас, а может, оно и к лучшему, вы в этом направлении долго не останетесь, в нем слишком пусто и тяжело. А
вот, — прибавила она, улыбаясь, — наш доктор, тот неизлечим, ему не страшно, он в
таком тумане, что не видит ни на шаг вперед.
— На что же это по трактирам-то, дорого стоит, да и
так нехорошо женатому человеку. Если не скучно вам со старухой обедать — приходите-ка, а я, право, очень рада, что познакомилась с вами; спасибо вашему отцу, что прислал вас ко мне, вы очень интересный молодой человек, хорошо понимаете вещи, даром что молоды,
вот мы с вами и потолкуем о том о сем, а то, знаете, с этими куртизанами [царедворцами (от фр. courtisan).] скучно — все одно: об дворе да кому орден дали — все пустое.
Ну, пришло новое царствование, Орлов, видите, в силе, то есть я не знаю, насколько это правда…
так думают, по крайней мере; знают, что он мой наследник, и внучка-то меня любит, ну,
вот и пошла
такая дружба — опять готовы подавать шубу и калоши.
Такова общая атмосфера европейской жизни. Она тяжелее и невыносимее там, где современное западное состояние наибольше развито, там, где оно вернее своим началам, где оно богаче, образованнее, то есть промышленнее. И
вот отчего где-нибудь в Италии или Испании не
так невыносимо удушливо жить, как в Англии и во Франции… И
вот отчего горная, бедная сельская Швейцария — единственный клочок Европы, в который можно удалиться с миром.
К нему-то я и обернулся. Я оставил чужой мне мир и воротился к вам; и
вот мы с вами живем второй год, как бывало, видаемся каждый день, и ничего не переменилось, никто не отошел, не состарелся, никто не умер — и мне
так дома с вами и
так ясно, что у меня нет другой почвы — кроме нашей, другого призвания, кроме того, на которое я себя обрекал с детских лет.
—
Вот вам образчик, как самодержавие, на которое
так надеется реакция, фамильярно и sans gêne [бесцеремонно (фр.).] распоряжается с собственностью. Казацкий коммунизм чуть ли не опаснее луиблановского.
Авигдора, этого О'Коннеля Пальоне (
так называется сухая река, текущая в Ницце), посадили в тюрьму, ночью ходили патрули, и народ ходил, те и другие пели песни, и притом одни и те же, —
вот и все. Нужно ли говорить, что ни я, ни кто другой из иностранцев не участвовал в этом семейном деле тарифов и таможен. Тем не менее интендант указал на несколько человек из рефюжье как на зачинщиков, и в том числе на меня. Министерство, желая показать пример целебной строгости, велело меня прогнать вместе с другими.
— Это не
так мудрено, — заметил канцлер, — а
вот что мудрено, что вы проспали грозу, какой давно не бывало. Неужели вы ничего не слыхали?
— Sapperlot! das ist eine idee — ausgezeichnet; [Черт возьми!
вот так идея — прямо великолепно (нем.).] я пойду писать письмо.