Неточные совпадения
Дети года через три стыдятся своих игрушек, — пусть их, им хочется быть большими, они так быстро растут, меняются, они это видят по курточке и по
страницам учебных книг; а, кажется, совершеннолетним можно бы было понять, что «ребячество» с двумя-тремя годами юности — самая полная, самая изящная, самая наша часть
жизни, да и чуть ли не самая важная, она незаметно определяет все будущее.
Книга эта уцелела. На первом листе Natalie написала: «Да будут все
страницы этой книги и всей твоей
жизни светлы и радостны!»
«В 1842 я желала, чтоб все
страницы твоего дневника были светлы и безмятежны; прошло три года с тех пор, и, оглянувшись назад, я не жалею, что желание мое не исполнилось, — и наслаждение, и страдание необходимо для полной
жизни, а успокоение ты найдешь в моей любви к тебе, — в любви, которой исполнено все существо мое, вся
жизнь моя.
Наконец, дошел черед и до «Письма». Со второй, третьей
страницы меня остановил печально-серьезный тон: от каждого слова веяло долгим страданием, уже охлажденным, но еще озлобленным. Эдак пишут только люди, долго думавшие, много думавшие и много испытавшие;
жизнью, а не теорией доходят до такого взгляда… читаю далее, — «Письмо» растет, оно становится мрачным обвинительным актом против России, протестом личности, которая за все вынесенное хочет высказать часть накопившегося на сердце.
Неточные совпадения
Написав несколько
страниц, он ни разу не поставил два раза который; слог его лился свободно и местами выразительно и красноречиво, как в «оны дни», когда он мечтал со Штольцем о трудовой
жизни, о путешествии.
Провожая ее глазами, Самгин вспомнил обычную фразу: «Прочитана еще одна
страница книги
жизни». Чувствовал он себя очень грустно — и пришлось упрекнуть себя:
Такие народные памятники — те же
страницы истории, но тесно связанные с текущею
жизнью.
Всегда после таких пробуждений Нехлюдов составлял себе правила, которым намеревался следовать уже навсегда: писал дневник и начинал новую
жизнь, которую он надеялся никогда уже не изменять, — turning a new leaf, [превернуть
страницу,] как он говорил себе. Но всякий раз соблазны мира улавливали его, и он, сам того не замечая, опять падал, и часто ниже того, каким он был прежде.
Ему пришла в голову прежняя мысль «писать скуку»: «Ведь
жизнь многостороння и многообразна, и если, — думал он, — и эта широкая и голая, как степь, скука лежит в самой
жизни, как лежат в природе безбрежные пески, нагота и скудость пустынь, то и скука может и должна быть предметом мысли, анализа, пера или кисти, как одна из сторон
жизни: что ж, пойду, и среди моего романа вставлю широкую и туманную
страницу скуки: этот холод, отвращение и злоба, которые вторглись в меня, будут красками и колоритом… картина будет верна…»