Неточные совпадения
Остальное время я скитался по
большим почернелым комнатам с закрытыми окнами днем, едва освещенными вечером, ничего не
делая или читая всякую всячину.
В самом деле,
большей частию в это время немца при детях благодарят, дарят ему часы и отсылают; если он устал бродить с детьми по улицам и получать выговоры за насморк и пятны на платьях, то немец при детях становится просто немцем, заводит небольшую лавочку, продает прежним питомцам мундштуки из янтаря, одеколон, сигарки и
делает другого рода тайные услуги им.
Прежде мы имели мало долгих бесед. Карл Иванович мешал, как осенняя муха, и портил всякий разговор своим присутствием, во все мешался, ничего не понимая,
делал замечания, поправлял воротник рубашки у Ника, торопился домой, словом, был очень противен. Через месяц мы не могли провести двух дней, чтоб не увидеться или не написать письмо; я с порывистостью моей натуры привязывался
больше и
больше к Нику, он тихо и глубоко любил меня.
В десятом часу утра камердинер, сидевший в комнате возле спальной, уведомлял Веру Артамоновну, мою экс-нянюшку, что барин встает. Она отправлялась приготовлять кофей, который он пил один в своем кабинете. Все в доме принимало иной вид, люди начинали чистить комнаты, по крайней мере показывали вид, что
делают что-нибудь. Передняя, до тех пор пустая, наполнялась, даже
большая ньюфаундлендская собака Макбет садилась перед печью и, не мигая, смотрела в огонь.
Я его застал в 1839, а еще
больше в 1842, слабым и уже действительно больным. Сенатор умер, пустота около него была еще
больше, даже и камердинер был другой, но он сам был тот же, одни физические силы изменили, тот же злой ум, та же память, он так же всех теснил мелочами, и неизменный Зонненберг имел свое прежнее кочевье в старом доме и
делал комиссии.
Он даже нехотя отвечал на мои романтические и философские возражения; его ответы были коротки, он их
делал улыбаясь и с той деликатностью, с которой
большой, старый мастиф играет с шпицем, позволяя ему себя теребить и только легко отгоняя лапой.
Как
большая часть живых мальчиков, воспитанных в одиночестве, я с такой искренностью и стремительностью бросался каждому на шею, с такой безумной неосторожностью
делал пропаганду и так откровенно сам всех любил, что не мог не вызвать горячий ответ со стороны аудитории, состоящей из юношей почти одного возраста (мне был тогда семнадцатый год).
Вот этот-то профессор, которого надобно было вычесть для того, чтоб осталось девять, стал
больше и
больше делать дерзостей студентам; студенты решились прогнать его из аудитории. Сговорившись, они прислали в наше отделение двух парламентеров, приглашая меня прийти с вспомогательным войском. Я тотчас объявил клич идти войной на Малова, несколько человек пошли со мной; когда мы пришли в политическую аудиторию, Малов был налицо и видел нас.
Обед был
большой. Мне пришлось сидеть возле генерала Раевского, брата жены Орлова. Раевский был тоже в опале с 14 декабря; сын знаменитого Н. Н. Раевского, он мальчиком четырнадцати лет находился с своим братом под Бородином возле отца; впоследствии он умер от ран на Кавказе. Я рассказал ему об Огареве и спросил, может ли и захочет ли Орлов что-нибудь
сделать.
Я отворил окно — день уж начался, утренний ветер подымался; я попросил у унтера воды и выпил целую кружку. О сне не было и в помышлении. Впрочем, и лечь было некуда: кроме грязных кожаных стульев и одного кресла, в канцелярии находился только
большой стол, заваленный бумагами, и в углу маленький стол, еще более заваленный бумагами. Скудный ночник не мог освещать комнату, а
делал колеблющееся пятно света на потолке, бледневшее
больше и
больше от рассвета.
Этот анекдот, которого верность не подлежит ни малейшему сомнению, бросает
большой свет на характер Николая. Как же ему не пришло в голову, что если человек, которому он не отказывает в уважении, храбрый воин, заслуженный старец, — так упирается и так умоляет пощадить его честь, то, стало быть, дело не совсем чисто? Меньше нельзя было
сделать, как потребовать налицо Голицына и велеть Стаалю при нем объяснить дело. Он этого не
сделал, а велел нас строже содержать.
Это возбуждало гнев и негодование благотворительных дам, боящихся благотворением
сделать удовольствие, боящихся
больше благотворить, чем нужно, чтоб спасти от голодной смерти и трескучих морозов.
— Я это
больше для солдата и
сделал, вы не знаете, что такое наш солдат — ни малейшего попущения не следует допускать, но поверьте, я умею различать людей — позвольте вас спросить, какой несчастный случай…
В зале утром я застал исправника, полицмейстера и двух чиновников; все стояли, говорили шепотом и с беспокойством посматривали на дверь. Дверь растворилась, и взошел небольшого роста плечистый старик, с головой, посаженной на плечи, как у бульдога,
большие челюсти продолжали сходство с собакой, к тому же они как-то плотоядно улыбались; старое и с тем вместе приапическое выражение лица, небольшие, быстрые, серенькие глазки и редкие прямые волосы
делали невероятно гадкое впечатление.
В канцелярии было человек двадцать писцов.
Большей частию люди без малейшего образования и без всякого нравственного понятия — дети писцов и секретарей, с колыбели привыкнувшие считать службу средством приобретения, а крестьян — почвой, приносящей доход, они продавали справки, брали двугривенные и четвертаки, обманывали за стакан вина, унижались,
делали всякие подлости. Мой камердинер перестал ходить в «бильярдную», говоря, что чиновники плутуют хуже всякого, а проучить их нельзя, потому что они офицеры.
Привычка к оружию, необходимая для сибиряка, повсеместна; привычка к опасностям, к расторопности
сделала сибирского крестьянина более воинственным, находчивым, готовым на отпор, чем великорусского. Даль церквей оставила его ум свободнее от изуверства, чем в России, он холоден к религии,
большей частью раскольник. Есть дальние деревеньки, куда поп ездит раза три в год и гуртом накрещивает, хоронит, женит и исповедует за все время.
В 1846, в начале зимы, я был в последний раз в Петербурге и видел Витберга. Он совершенно гибнул, даже его прежний гнев против его врагов, который я так любил, стал потухать; надежд у него не было
больше, он ничего не
делал, чтоб выйти из своего положения, ровное отчаяние докончило его, существование сломилось на всех составах. Он ждал смерти.
Но и русский язык был доведен до того же; для него и для всего прочего был приглашен сын какой-то вдовы-попадьи, облагодетельствованной княгиней, разумеется, без особых трат: через ее ходатайство у митрополита двое сыновей попадьи были сделаны соборными священниками. Учитель был их старший брат, диакон бедного прихода, обремененный
большой семьей; он гибнул от нищеты, был доволен всякой платой и не смел
делать условий с благодетельницей братьев.
В то время как я терял голову и не знал, что
делать, пока я ждал с малодушной слабостью случайной перемены от времени, от обстоятельств, — время и обстоятельства еще
больше усложнили положение.
Подруга ее, небольшого роста, смуглая брюнетка, крепкая здоровьем, с
большими черными глазами и с самобытным видом, была коренастая, народная красота; в ее движениях и словах видна была
большая энергия, и когда, бывало, аптекарь, существо скучное и скупое,
делал не очень вежливые замечания своей жене и та их слушала с улыбкой на губах и слезой на реснице, Паулина краснела в лице и так взглядывала на расходившегося фармацевта, что тот мгновенно усмирялся,
делал вид, что очень занят, и уходил в лабораторию мешать и толочь всякую дрянь для восстановления здоровья вятских чиновников.
Матвей, из экономических видов,
сделал отчаянный опыт превратиться в повара, но, кроме бифстека и котлет, он не умел ничего
делать и потому держался
больше вещей по натуре готовых, ветчины, соленой рыбы, молока, яиц, сыру и каких-то пряников с мятой, необычайно твердых и не первой молодости.
Заставить, чтоб мать желала смерти своего ребенка, а иногда и
больше —
сделать из нее его палача, а потом ее казнить нашим палачом или покрыть ее позором, если сердце женщины возьмет верх, — какое умное и нравственное устройство!
Виц-губернатор был тяжелый педант, формалист, добряк из семинаристов, он сам составлял с
большим трудом свои язвительные ответы и, разумеется, целью своей жизни
делал эту ссору.
К полудню приехали становой и писарь, с ними явился и наш сельский священник, горький пьяница и старый старик. Они освидетельствовали тело, взяли допросы и сели в зале писать. Поп, ничего не писавший и ничего не читавший, надел на нос
большие серебряные очки и сидел молча, вздыхая, зевая и крестя рот, потом вдруг обратился к старосте и,
сделавши движение, как будто нестерпимо болит поясница, спросил его...
Восприимчивый характер славян, их женственность, недостаток самодеятельности и
большая способность усвоения и пластицизма
делают их по преимуществу народом, нуждающимся в других народах, они не вполне довлеют себе.
И. В. Киреевский просил меня одного: чтоб я вставил в моей фамилье ы вместо е и через это
сделал бы ее
больше русской для уха.
Таким образом, я очутился в Париже с
большой суммой денег, середь самого смутного времени, без опытности и знания, что с ними
делать. И между тем все уладилось довольно хорошо. Вообще, чем меньше страстности в финансовых делах, беспокойствия и тревоги, тем они легче удаются. Состояния рушатся так же часто у жадных стяжателей и финансовых трусов, как у мотов.
В полгода он
сделал в школе
большие успехи. Его голос был voilé; [приглушенный (фр.).] он мало обозначал ударения, но уже говорил очень порядочно по-немецки и понимал все, что ему говорили с расстановкой; все шло как нельзя лучше — проезжая через Цюрих, я благодарил директора и совет,
делал им разные любезности, они — мне.
Когда дело поступило в
Большой совет, два иезуитствующие депутата подняли голос против меня, но ничего не
сделали.
Я также думаю, что методический, мирный шаг, незаметными переходами, как того хотят экономические науки и философия истории, невозможен
больше для революции; нам надобно
делать страшные скачки. Но в качестве публицистов, возвещая грядущую катастрофу, нам не должно представлять ее необходимой и справедливой, а то нас возненавидят и будут гнать, а нам надобно жить…»
А уже, конечно, нельзя сказать об англичанах, чтоб они не любили своего отечества, или чтоб они были не национальны. Расплывающаяся во все стороны Англия заселила полмира, в то время как скудная соками Франция — одни колонии потеряла, а с другими не знает, что
делать. Они ей и не нужны; Франция довольна собой и лепится все
больше и
больше к своему средоточию, а средоточие — к своему господину. Какая же независимость может быть в такой стране?
Все подходили по очереди к Гарибальди, мужчины трясли ему руку с той силой, с которой это
делает человек, попавши пальцем в кипяток, иные при этом что-то говорили,
большая часть мычала, молчала и откланивалась.