Неточные совпадения
Однажды настороженный, я в несколько недель узнал все подробности о встрече моего отца с моей матерью, о том, как она решилась
оставить родительский дом, как была спрятана в русском посольстве в Касселе, у Сенатора, и в мужском платье переехала границу; все
это я узнал, ни разу не сделав никому ни одного вопроса.
Гости играют для них из снисхождения, уступают им, дразнят их и
оставляют игру как вздумается; горничные играют обыкновенно столько же для себя, сколько для детей; от
этого игра получает интерес.
Наконец, товарищ Блюхера рассорился с моим отцом и
оставил наш дом; после
этого отец не теснил меня больше немцами.
Когда Нику было лет пятнадцать, Карл Иванович завел было лавку, но, не имея ни товара, ни покупщиков и растратив кой-как сколоченные деньги на
эту полезную торговлю, он ее
оставил с почетным титулом «ревельского негоцианта».
Одни таскались с каким-нибудь гарнизонным офицером и охапкой детей в Бессарабии, другие состояли годы под судом с мужем, и все
эти опыты жизненные
оставили на них следы повытий и уездных городов, боязнь сильных мира сего, дух уничижения и какое-то тупоумное изуверство.
Артистический период
оставляет на дне души одну страсть — жажду денег, и ей жертвуется вся будущая жизнь, других интересов нет; практические люди
эти смеются над общими вопросами, презирают женщин (следствие многочисленных побед над побежденными по ремеслу).
Этот знаток вин привез меня в обер-полицмейстерский дом на Тверском бульваре, ввел в боковую залу и
оставил одного. Полчаса спустя из внутренних комнат вышел толстый человек с ленивым и добродушным видом; он бросил портфель с бумагами на стул и послал куда-то жандарма, стоявшего в дверях.
С
этими словами старик поспешно
оставил залу.
Жаль было прежней жизни, и так круто приходилось ее
оставить… не простясь. Видеть Огарева я не имел надежды. Двое из друзей добрались ко мне в последние дни, но
этого мне было мало.
— В таком случае… конечно… я не смею… — и взгляд городничего выразил муку любопытства. Он помолчал. — У меня был родственник дальний, он сидел с год в Петропавловской крепости; знаете, тоже, сношения — позвольте, у меня
это на душе, вы, кажется, все еще сердитесь? Я человек военный, строгий, привык; по семнадцатому году поступил в полк, у меня нрав горячий, но через минуту все прошло. Я вашего жандарма
оставлю в покое, черт с ним совсем…
— А, — сказал полицмейстер, — понимаю, понимаю:
это наш герой-то хочет
оставить дело на моей ответственности.
— Советника Кулакова-с, ваше превосходительство. В
это время старик советник, которого я застал и
оставил тем же советником губернского правления, взошел к губернатору.
—
Это так, вертопрахи, — говорил он, — конечно, они берут, без
этого жить нельзя, но, то есть, эдак ловкости или знания закона и не спрашивайте. Я расскажу вам, для примера, об одном приятеле. Судьей был лет двадцать, в прошедшем году помре, — вот был голова! И мужики его лихом не поминают, и своим хлеба кусок
оставил. Совсем особенную манеру имел. Придет, бывало, мужик с просьбицей, судья сейчас пускает к себе, такой ласковый, веселый.
Может быть, он сладил бы и с
этим открытием, но возле стояла жена, дети, а впереди представлялись годы ссылки, нужды, лишений, и Витберг седел, седел, старел, старел не по дням, а по часам. Когда я его
оставил в Вятке через два года, он был десятью годами старше.
Эти письма все сохранились. Я их
оставил в Москве. Ужасно хотелось бы перечитать их и страшно коснуться…
Дело
это было мне знакомое: я уже в Вятке поставил на ноги неофициальную часть «Ведомостей» и поместил в нее раз статейку, за которую чуть не попал в беду мой преемник. Описывая празднество на «Великой реке», я сказал, что баранину, приносимую на жертву Николаю Хлыновскому, в стары годы раздавали бедным, а нынче продают. Архиерей разгневался, и губернатор насилу уговорил его
оставить дело.
Так шли годы. Она не жаловалась, она не роптала, она только лет двенадцати хотела умереть. «Мне все казалось, — писала она, — что я попала ошибкой в
эту жизнь и что скоро ворочусь домой — но где же был мой дом?.. уезжая из Петербурга, я видела большой сугроб снега на могиле моего отца; моя мать,
оставляя меня в Москве, скрылась на широкой, бесконечной дороге… я горячо плакала и молила бога взять меня скорей домой».
Это было выгоднее и вернее Ирбита — и он не торопился меня
оставить.
Это было невозможно… Troppo tardi… [Слишком поздно (ит.).]
Оставить ее в минуту, когда у нее, у меня так билось сердце, —
это было бы сверх человеческих сил и очень глупо… Я не пошел — она осталась… Месяц прокладывал свои полосы в другую сторону. Она сидела у окна и горько плакала. Я целовал ее влажные глаза, утирал их прядями косы, упавшей на бледно-матовое плечо, которое вбирало в себя месячный свет, терявшийся без отражения в нежно-тусклом отливе.
Отец мой на
это отвечал, что он в чужие дела терпеть не может мешаться, что до него не касается, что княгиня делает у себя в доме; он мне советовал
оставить пустые мысли, «порожденные праздностью и скукой ссылки», и лучше приготовляться к путешествию в чужие края.
— Разве получаса не достаточно, чтобы дойти от Астраковых до Поварской? Мы бы тут болтали с тобой целый час, ну, оно как ни приятно, а я из-за
этого не решился прежде, чем было нужно,
оставить умирающую женщину. Левашова, — прибавил он, — посылает вам свое приветствие, она благословила меня на успех своей умирающей рукой и дала мне на случай нужды теплую шаль.
Охотники до реабилитации всех
этих дам с камелиями и с жемчугами лучше бы сделали, если б
оставили в покое бархатные мебели и будуары рококо и взглянули бы поближе на несчастный, зябнущий, голодный разврат, — разврат роковой, который насильно влечет свою жертву по пути гибели и не дает ни опомниться, ни раскаяться. Ветошники чаще в уличных канавах находят драгоценные камни, чем подбирая блестки мишурного платья.
Во всем
этом является один вопрос, не совсем понятный. Каким образом то сильное симпатическое влияние, которое Огарев имел на все окружающее, которое увлекало посторонних в высшие сферы, в общие интересы, скользнуло по сердцу
этой женщины, не
оставив на нем никакого благотворного следа? А между тем он любил ее страстно и положил больше силы и души, чтоб ее спасти, чем на все остальное; и она сама сначала любила его, в
этом нет сомнения.
Станкевич был сын богатого воронежского помещика, сначала воспитывался на всей барской воле, в деревне, потом его посылали в острогожское училище (и
это чрезвычайно оригинально). Для хороших натур богатое и даже аристократическое воспитание очень хорошо. Довольство дает развязную волю и ширь всякому развитию и всякому росту, не стягивает молодой ум преждевременной заботой, боязнью перед будущим, наконец
оставляет полную волю заниматься теми предметами, к которым влечет.
А
это что уж такое: без денег
оставил молодых!
Дела о раскольниках были такого рода, что всего лучше было их совсем не подымать вновь, я их просмотрел и
оставил в покое. Напротив, дела о злоупотреблении помещичьей власти следовало сильно перетряхнуть; я сделал все, что мог, и одержал несколько побед на
этом вязком поприще, освободил от преследования одну молодую девушку и отдал под опеку одного морского офицера.
Это, кажется, единственная заслуга моя по служебной части.
— Что
это вы? — прошептала она, взглянула взволнованно мне в глаза и отвернулась, словно для того, чтоб
оставить меня без свидетеля… Рука моя коснулась разгоряченного сном тела… Как хороша природа, когда человек, забываясь, отдается ей, теряется в ней…
— Сказал, чтоб не сумлевался, блины, мол, будут. Матвея схоронили, блинов и водки попу дали, а все-то
это оставило за собой длинную темную тень, мне же предстояло еще ужасное дело — известить его мать.
Грановский напоминает мне ряд задумчиво покойных проповедников-революционеров времен Реформации — не тех бурных, грозных, которые в «гневе своем чувствуют вполне свою жизнь», как Лютер, а тех ясных, кротких, которые так же просто надевали венок славы на свою голову, как и терновый венок. Они невозмущаемо тихи, идут твердым шагом, но не топают; людей
этих боятся судьи, им с ними неловко; их примирительная улыбка
оставляет по себе угрызение совести у палачей.
Влияние Грановского на университет и на все молодое поколение было огромно и пережило его; длинную светлую полосу
оставил он по себе. Я с особенным умилением смотрю на книги, посвященные его памяти бывшими его студентами, на горячие, восторженные строки об нем в их предисловиях, в журнальных статьях, на
это юношески прекрасное желание новый труд свой примкнуть к дружеской тени, коснуться, начиная речь, до его гроба, считать от него свою умственную генеалогию.
Все неповрежденные с отвращением услышали
эту фразу. По счастию, остроумный статистик Андросов выручил кровожадного певца; он вскочил с своего стула, схватил десертный ножик и сказал: «Господа, извините меня, я вас
оставлю на минуту; мне пришло в голову, что хозяин моего дома, старик настройщик Диц — немец, я сбегаю его прирезать и сейчас возвращусь».
Англичане
это знают и потому не
оставляют битые колеи и выносят не только тяжелые, но, хуже того, смешные неудобства своего готизма, боясь всякой перемены.
Называемый (le N-é, то есть nommé, но
это не значит „вышеупомянутый“, потому что прежде обо мне не говорится,
это только безграмотная попытка как можно грубее обозначить человека) Герцен, Александр, 40 лет (два года прибавили), русский подданный, живущий там-то, обязан
оставить немедленно Париж по объявлении сего и в наискорейшем времени выехать из пределов Франции.
Можно ли
оставить камень на камне
этого глупого, пошлого здания des us et coutumes, [нравов и обычаев (фр.).] годного только для слепой и выжившей из ума старухи, как Фемида?
Но воззрения их, согласные в двух отрицательных принципах, в отрицании царской власти и социализма, в остальном были различны; для их единства были необходимы уступки, а
этого рода уступки оскорбляют одностороннюю силу каждого, подвязывая именно те струны для общего аккорда, которые звучат всего резче,
оставляя стертой, мутной и колеблющейся сводную гармонию.
Но тут явился вопрос, следовало ли его
оставить, как
это всегда делают, немым?
После случившегося мне было противно
оставлять ребенка в
этой ослиной пещере.
Так как
это значило vulgariter [попросту (лат.).] «ступайте с богом», то я и
оставил моего Понса, улыбаясь вперед лицу, которое сделает интендант в Ницце; но
этого лица бог мне не привел видеть, его сменили.
Немец сел против меня и трагически начал мне рассказывать, как его патрон-француз надул, как он три года эксплуатировал его, заставляя втрое больше работать, лаская надеждой, что он его примет в товарищи, и вдруг, не говоря худого слова, уехал в Париж и там нашел товарища. В силу
этого немец сказал ему, что он
оставляет место, а патрон не возвращается…