Неточные совпадения
Я смотрел на старика: его лицо
было так детски откровенно, сгорбленная фигура его, болезненно перекошенное лицо, потухшие глаза, слабый голос — все внушало доверие; он не лгал, он не льстил, ему действительно хотелось видеть прежде смерти в «кавалерии и регалиях» человека, который лет пятнадцать не
мог ему простить каких-то бревен. Что это: святой или безумный? Да не одни
ли безумные и достигают святости?
Обед
был большой. Мне пришлось сидеть возле генерала Раевского, брата жены Орлова. Раевский
был тоже в опале с 14 декабря; сын знаменитого Н. Н. Раевского, он мальчиком четырнадцати лет находился с своим братом под Бородином возле отца; впоследствии он умер от ран на Кавказе. Я рассказал ему об Огареве и спросил,
может ли и захочет
ли Орлов что-нибудь сделать.
Я бывал у них и всякий раз проходил той залой, где Цынский с компанией судил и рядил нас; в ней висел, тогда и потом, портрет Павла — напоминовением
ли того, до чего
может унизить человека необузданность и злоупотребление власти, или для того, чтоб поощрять полицейских на всякую свирепость, — не знаю, но он
был тут с тростью в руках, курносый и нахмуренный, — я останавливался всякий раз пред этим портретом, тогда арестантом, теперь гостем.
Эти вопросы
были легки, но не
были вопросы. В захваченных бумагах и письмах мнения
были высказаны довольно просто; вопросы, собственно,
могли относиться к вещественному факту: писал
ли человек или нет такие строки. Комиссия сочла нужным прибавлять к каждой выписанной фразе: «Как вы объясняете следующее место вашего письма?»
Это не
было ни отчуждение, ни холодность, а внутренняя работа — чужая другим, она еще себе
была чужою и больше предчувствовала, нежели знала, что в ней. В ее прекрасных чертах
было что-то недоконченное, невысказавшееся, им недоставало одной искры, одного удара резцом, который должен
был решить, назначено
ли ей истомиться, завянуть на песчаной почве, не зная ни себя, ни жизни, или отразить зарево страсти, обняться ею и жить, —
может, страдать, даже наверное страдать, но много жить.
Зачем она встретилась именно со мной, неустоявшимся тогда? Она
могла быть счастливой, она
была достойна счастья. Печальное прошедшее ушло, новая жизнь любви, гармонии
была так возможна для нее! Бедная, бедная Р.! Виноват
ли я, что это облако любви, так непреодолимо набежавшее на меня, дохнуло так горячо, опьянило, увлекло и разнеслось потом?
Он думал, что я шучу, но когда я ему наскоро сказал, в чем дело, он вспрыгнул от радости.
Быть шафером на тайной свадьбе, хлопотать,
может, попасть под следствие, и все это в маленьком городе без всяких рассеяний. Он тотчас обещал достать для меня карету, четверку лошадей и бросился к комоду смотреть,
есть ли чистый белый жилет.
Но одному из четырех вряд нужно
ли было их обтирать. Жена Огарева с некоторым удивлением смотрела на происходившее; я думал тогда, что это retenue, [сдержанность (фр.).] но она сама сказала мне впоследствии, что сцена эта показалась ей натянутой, детской. Оно, пожалуй, и
могло так показаться со стороны, но зачем же она смотрела со стороны, зачем она
была так трезва в этом упоении, так совершеннолетня в этой молодости?
Они
могли рисковать, и тем больше, чем важнее
было дело;
будет ли начет в пятьсот рублей или в пятьсот тысяч, для них
было все равно.
Мое страстное увлечение имело слишком мимолетный характер, чтоб овладеть мною, — тут не
было корней (ни с той, ни с другой стороны, с ее стороны вряд
было ли и увлеченье), и все прошло бы бесследно, оставя по себе улыбку, знойное воспоминание и,
может, раза два вспыхнувшую краску на щеках…
Солнце село, еще очень тепло, домой идти не хочется, мы сидим на траве. Кетчер разбирает грибы и бранится со мной без причины. Что это, будто колокольчик? К нам, что
ли? Сегодня суббота —
может быть.
Грановский и мы еще кой-как с ними ладили, не уступая начал; мы не делали из нашего разномыслия личного вопроса. Белинский, страстный в своей нетерпимости, шел дальше и горько упрекал нас. «Я жид по натуре, — писал он мне из Петербурга, — и с филистимлянами за одним столом
есть не
могу… Грановский хочет знать, читал
ли я его статью в „Москвитянине“? Нет, и не
буду читать; скажи ему, что я не люблю ни видеться с друзьями в неприличных местах, ни назначать им там свидания».
— Неужели, — сказал я ему, — когда вы шли сюда, вы
могли хоть одну секунду предполагать, что я поеду? Забудьте, что вы консул, и рассудите сами. Именье мое секвестровано, капитал моей матери
был задержан, и все это не спрашивая меня, хочу
ли я возвратиться.
Могу ли же я после этого ехать, не сойдя с ума?
Фази еще в 1849 году обещал меня натурализировать в Женеве, но все оттягивал дело;
может, ему просто не хотелось прибавить мною число социалистов в своем кантоне. Мне это надоело, приходилось переживать черное время, последние стены покривились,
могли рухнуть на голову, долго
ли до беды… Карл Фогт предложил мне списаться о моей натурализации с Ю. Шаллером, который
был тогда президентом Фрибургского кантона и главою тамошней радикальной партии.
— Да помилуйте, где же тут
может быть сомнение… Отправляйтесь в Ниццу, отправляйтесь в Геную, оставайтесь здесь — только без малейшей rancune, [злопамятство (фр.).] мы очень рады… это все наделал интендант… видите, мы еще ученики, не привыкли к законности, к конституционному порядку. Если бы вы сделали что-нибудь противное законам, на то
есть суд, вам нечего тогда
было бы пенять на несправедливость, не правда
ли?
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь
ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Кто б ни
был ты, о мой читатель, // Друг, недруг, я хочу с тобой // Расстаться нынче как приятель. // Прости. Чего бы ты за мной // Здесь ни искал в строфах небрежных, // Воспоминаний
ли мятежных, // Отдохновенья ль от трудов, // Живых картин, иль острых слов, // Иль грамматических ошибок, // Дай Бог, чтоб в этой книжке ты // Для развлеченья, для мечты, // Для сердца, для журнальных сшибок // Хотя крупицу
мог найти. // За сим расстанемся, прости!
Люблю я очень это слово, // Но не
могу перевести; // Оно у нас покамест ново, // И вряд
ли быть ему в чести. // Оно б годилось в эпиграмме…) // Но обращаюсь к нашей даме. // Беспечной прелестью мила, // Она сидела у стола // С блестящей Ниной Воронскою, // Сей Клеопатрою Невы; // И верно б согласились вы, // Что Нина мраморной красою // Затмить соседку не
могла, // Хоть ослепительна
была.
Поклонник славы и свободы, // В волненье бурных дум своих, // Владимир и писал бы оды, // Да Ольга не читала их. // Случалось
ли поэтам слезным // Читать в глаза своим любезным // Свои творенья? Говорят, // Что в мире выше нет наград. // И впрямь, блажен любовник скромный, // Читающий мечты свои // Предмету песен и любви, // Красавице приятно-томной! // Блажен… хоть,
может быть, она // Совсем иным развлечена.
Тогда — не правда
ли? — в пустыне, // Вдали от суетной молвы, // Я вам не нравилась… Что ж ныне // Меня преследуете вы? // Зачем у вас я на примете? // Не потому ль, что в высшем свете // Теперь являться я должна; // Что я богата и знатна, // Что муж в сраженьях изувечен, // Что нас за то ласкает двор? // Не потому ль, что мой позор // Теперь бы всеми
был замечен // И
мог бы в обществе принесть // Вам соблазнительную честь?