Неточные совпадения
Отец мой строго взглянул на меня и замял разговор. Граф геройски поправил дело, он сказал, обращаясь к моему отцу, что «ему нравятся такие патриотические чувства». Отцу моему они не понравились, и он мне задал после его отъезда страшную гонку. «Вот что значит
говорить очертя голову обо всем, чего
ты не понимаешь и не можешь понять; граф из верности своему королю служил нашему императору». Действительно, я этого не понимал.
Она узнала меня, плакала, качала головой и приговаривала: «Ох, уже и ты-то как состарился, я по поступи
тебя только и узнала, а я — уж, я-то, — о-о-ох — и не
говори!»
— С кем же
ты говоришь? кроме меня и
тебя, никого нет ни в этой комнате, ни в той.
— Как это
ты в тридцать лет не научился
говорить?.. таскает — как это таскать дрова? — дрова носят, а не таскают. Ну, Данило, слава богу, господь сподобил меня еще раз
тебя видеть. Прощаю
тебе все грехи за сей год и овес, который
ты тратишь безмерно, и то, что лошадей не чистишь, и
ты меня прости. Потаскай еще дровец, пока силенка есть, ну, а теперь настает пост, так вина употребляй поменьше, в наши лета вредно, да и грех.
— Ну,
ты сегодня болен, —
говорил нетерпеливо Сенатор, хватал шляпу и бросался вон.
При этом не мешает заметить, что Сенатор был двумя годами старше моего отца и
говорил ему
ты, а тот, в качестве меньшего брата, — вы.
— Хочешь познакомиться с Кетчером, о котором
ты столько слышал? —
говорит мне Вадим.
— Позвольте, — грубо перебивает меня Кетчер, — позвольте, сделайте одолжение,
говорите мне
ты.
Мой камердинер, растерянный, плакал и
говорил: «Прощай, моя матушка, не увижусь я с
тобой больше».
— Ах, отец родной, да кто же это
тебе о моих ценах
говорил, я и не молвила еще.
Муравьев
говорил арестантам «
ты» и ругался площадными словами. Раз он до того разъярился, что подошел к Цехановичу и хотел его взять за грудь, а может, и ударить — встретил взгляд скованного арестанта, сконфузился и продолжал другим тоном.
Помещик
говорит слуге: «Молчать! Я не потерплю, чтоб
ты мне отвечал!»
«
Ты, мол, в чужой деревне не дерись», —
говорю я ему, да хотел так, то есть, пример сделать, тычка ему дать, да спьяну, что ли, или нечистая сила, — прямо ему в глаз — ну, и попортил, то есть, глаз, а он со старостой церковным сейчас к становому, — хочу, дескать, суд по форме.
— Так вот я, батюшка, к
тебе и пришел, —
говорит мужик не своим голосом.
— Плохо, брат,
ты живешь, —
говорил я хозяину-вотяку, дожидаясь лошадей в душной, черной и покосившейся избушке, поставленной окнами назад, то есть на двор.
Чиновник повторил это во второй и в третьей. Но в четвертой голова ему сказал наотрез, что он картофель сажать не будет ни денег ему не даст. «
Ты, —
говорил он ему, — освободил таких-то и таких-то; ясное дело, что и нас должен освободить». Чиновник хотел дело кончить угрозами и розгами, но мужики схватились за колья, полицейскую команду прогнали; военный губернатор послал казаков. Соседние волости вступились за своих.
«А что,
говорит, не мне ведь одному платить-то надо, что же
ты еще привез?» Я докладываю: с десяток, мол, еще наберется.
«Ну,
говорит, куда же
ты их денешь, сам считай — лекарю два, военному приемщику два, письмоводителю, ну, там на всякое угощение все же больше трех не выйдет, — так
ты уж остальные мне додай, а я постараюсь уладить дельце».
«Очень, — отвечал я, — все, что
ты говоришь, превосходно, но скажи, пожалуйста, как же
ты мог биться два часа
говорить с этим человеком, не догадавшись с первого слова, что он дурак?» — «И в самом деле так, — сказал, помирая со смеху, Белинский, — ну, брат, зарезал!
Окончивши проповедь, она иногда
говаривала моему отцу, бравши кончиками пальцев табак из крошечной золотой табакерки: «
Ты бы мне, голубчик, отдал баловня-то твоего на выправку, он у меня в месяц сделался бы шелковый».
— Помни всю жизнь, —
говорила маленькой девочке, когда они приехали домой, компаньонка, — помни, что княгиня — твоя благодетельница, и молись о продолжении ее дней. Что была бы
ты без нее?
Ребенок не привыкал и через год был столько же чужд, как в первый день, и еще печальнее. Сама княгиня удивлялась его «сериозности» и иной раз, видя, как она часы целые уныло сидит за маленькими пяльцами,
говорила ей: «Что
ты не порезвишься, не пробежишь», девочка улыбалась, краснела, благодарила, но оставалась на своем месте.
Нет, непременно сядь тут, рядом с попадьей, слушай, смотри,
говори — а они только и
говорят о Филарете да пересуживают
тебя.
Мы часто
говаривали с ним в былые годы о поездке за границу, он знал, как страстно я желал, но находил бездну препятствий и всегда оканчивал одним: «
Ты прежде закрой мне глаза, потом дорога открыта на все четыре стороны».
— Так-то
ты и прилетел, —
говорила она, — ах
ты, буйная голова, и когда
ты это уймешься, беспутный
ты мой, и барышню так испугал, что чуть в обморок не упала.
— Видишь, — сказал Парфений, вставая и потягиваясь, — прыткий какой,
тебе все еще мало Перми-то, не укатали крутые горы. Что, я разве
говорю, что запрещаю? Венчайся себе, пожалуй, противузаконного ничего нет; но лучше бы было семейно да кротко. Пришлите-ка ко мне вашего попа, уломаю его как-нибудь; ну, только одно помните: без документов со стороны невесты и не пробуйте. Так «ни тюрьма, ни ссылка» — ишь какие нынче, подумаешь, люди стали! Ну, господь с вами, в добрый час, а с княгиней-то вы меня поссорите.
У
тебя,
говорят, мысль идти в монастырь; не жди от меня улыбки при этой мысли, я понимаю ее, но ее надобно взвесить очень и очень. Неужели мысль любви не волновала твою грудь? Монастырь — отчаяние, теперь нет монастырей для молитвы. Разве
ты сомневаешься, что встретишь человека, который
тебя будет любить, которого
ты будешь любить? Я с радостью сожму его руку и твою. Он будет счастлив. Ежели же этот он не явится — иди в монастырь, это в мильон раз лучше пошлого замужества.
Я понимаю Le ton d'exaltation [восторженный тон (фр.).] твоих записок —
ты влюблена! Если
ты мне напишешь, что любишь серьезно, я умолкну, — тут оканчивается власть брата. Но слова эти мне надобно, чтоб
ты сказала. Знаешь ли
ты, что такое обыкновенные люди? они, правда, могут составить счастье, — но твое ли счастье, Наташа?
ты слишком мало ценишь себя! Лучше в монастырь, чем в толпу. Помни одно, что я
говорю это, потому что я твой брат, потому что я горд за
тебя и
тобою!
…В заключение еще слово. Если он
тебя любит, что же тут мудреного? что же бы он был, если б не любил, видя тень внимания? Но я умоляю
тебя, не
говори ему о своей любви — долго, долго.
Пришел дворецкий; я ему
говорю: «
Ты сейчас вели заложить тележку да поезжай в Петербург и найми сколько найдешь белорусов, да чтоб завтра и начали копать пруд».
Так вот, видите, я
говорю ее мужу-то: «Что бы
тебе сказать государю, ну, как это пустяки такие делают?» Куда
ты!
Нет, уж
ты лучше,
говорю, не срами себя, что же
тебе просить Бенкендорфа, он же все и напакостил».
Мать, не понимая глупого закона, продолжала просить, ему было скучно, женщина, рыдая, цеплялась за его ноги, и он сказал, грубо отталкивая ее от себя: «Да что
ты за дура такая, ведь по-русски
тебе говорю, что я ничего не могу сделать, что же
ты пристаешь».
Мы встречали Новый год дома, уединенно; только А. Л. Витберг был у нас. Недоставало маленького Александра в кружке нашем, малютка покоился безмятежным сном, для него еще не существует ни прошедшего, ни будущего. Спи, мой ангел, беззаботно, я молюсь о
тебе — и о
тебе, дитя мое, еще не родившееся, но которого я уже люблю всей любовью матери, твое движение, твой трепет так много
говорят моему сердцу. Да будет твое пришествие в мир радостно и благословенно!»
— Что с
тобой, что с
тобой —
говори просто! — сказал я ей, сам удивленный и сконфуженный.
— Да он еще больше одичал у
тебя, —
говорит Белинский, — да и волосы какие отрастил!
Ты, Кетчер, мог бы в «Макбете» представлять подвижной лес. Погоди, не истощай всего запаса ругательств, есть злодеи, которые позже нашего приезжают.
— Что за неуважение к науке!
Ты, братец, знаешь, что я таких шуток не люблю, —
говорит строго Редкин и вовсе не сердится.
Когда-то
ты оскорблял меня,
говоря: „Не полагай ничего на личное, верь в одно общее“, а я всегда клал много на личное.
Добрые люди винили меня за то, что я замешался очертя голову в политические движения и предоставил на волю божью будущность семьи, — может, оно и было не совсем осторожно; но если б, живши в Риме в 1848 году, я сидел дома и придумывал средства, как спасти свое именье, в то время как вспрянувшая Италия кипела пред моими окнами, тогда я, вероятно, не остался бы в чужих краях, а поехал бы в Петербург, снова вступил бы на службу, мог бы быть «вице-губернатором», за «оберпрокурорским столом» и
говорил бы своему секретарю «
ты», а своему министру «ваше высокопревосходительство!».
Разве три министра, один не министр, один дюк, один профессор хирургии и один лорд пиетизма не засвидетельствовали всенародно в камере пэров и в низшей камере, в журналах и гостиных, что здоровый человек, которого
ты видел вчера, болен, и болен так, что его надобно послать на яхте вдоль Атлантического океана и поперек Средиземного моря?.. «Кому же
ты больше веришь: моему ослу или мне?» —
говорил обиженный мельник, в старой басне, скептическому другу своему, который сомневался, слыша рев, что осла нет дома…
Зато на другой день, когда я часов в шесть утра отворил окно, Англия напомнила о себе: вместо моря и неба, земли и дали была одна сплошная масса неровного серого цвета, из которой лился частый, мелкий дождь, с той британской настойчивостью, которая вперед
говорит: «Если
ты думаешь, что я перестану,
ты ошибаешься, я не перестану». В семь часов поехал я под этой душей в Брук Гауз.