Неточные совпадения
Мой отец считал религию
в числе необходимых вещей благовоспитанного человека;
он говорил, что надобно верить
в Священное писание без рассуждений, потому что умом тут ничего не возьмешь, и все мудрования затемняют только предмет; что надобно исполнять обряды той религии,
в которой родился, не вдаваясь, впрочем,
в излишнюю набожность, которая идет старым женщинам, а мужчинам неприлична.
В их-то
числе я нашел много голов, напоминающих Николая, когда
он был без усов.
Немцы,
в числе которых были люди добрые и ученые, как Лодер, Фишер, Гильдебрандт и сам Гейм, вообще отличались незнанием и нежеланием знать русского языка, хладнокровием к студентам, духом западного клиентизма, ремесленничества, неумеренным курением сигар и огромным количеством крестов, которых
они никогда не снимали.
А какие оригиналы были
в их числе и какие чудеса — от Федора Ивановича Чумакова, подгонявшего формулы к тем, которые были
в курсе Пуансо, с совершеннейшей свободой помещичьего права, прибавляя, убавляя буквы, принимая квадраты за корни и х за известное, до Гавриила Мягкова, читавшего самую жесткую науку
в мире — тактику.
Государь, увидев несколько лиц, одетых
в партикулярных платьях (
в числе следовавших за экипажем), вообразил, что это были лица подозрительные, приказал взять этих несчастных на гауптвахты и, обратившись к народу, стал кричать: „Это все подлые полячишки,
они вас подбили!“ Подобная неуместная выходка совершенно испортила, по моему мнению, результаты».
Сначала
они в Сибири кой-как перебивались, продавая последние вещи, но страшная бедность шла неотразимо и тем скорее, чем семья росла
числом.
Года за полтора перед тем познакомились мы с
В., это был своего рода лев
в Москве.
Он воспитывался
в Париже, был богат, умен, образован, остер, вольнодум, сидел
в Петропавловской крепости по делу 14 декабря и был
в числе выпущенных; ссылки
он не испытал, но слава оставалась при
нем.
Он служил и имел большую силу у генерал-губернатора. Князь Голицын любил людей с свободным образом мыслей, особенно если
они его хорошо выражали по-французски.
В русском языке князь был не силен.
Этих более виновных нашлось шестеро: Огарев, Сатин, Лахтин, Оболенский, Сорокин и я. Я назначался
в Пермь.
В числе осужденных был Лахтин, который вовсе не был арестован. Когда
его позвали
в комиссию слушать сентенцию,
он думал, что это для страха, для того чтоб
он казнился, глядя, как других наказывают. Рассказывали, что кто-то из близких князя Голицына, сердясь на
его жену, удружил
ему этим сюрпризом. Слабый здоровьем,
он года через три умер
в ссылке.
Министерство внутренних дел было тогда
в припадке статистики;
оно велело везде завести комитеты и разослало такие программы, которые вряд возможно ли было бы исполнить где-нибудь
в Бельгии или Швейцарии; при этом всякие вычурные таблицы с maximum и minimum, с средними
числами и разными выводами из десятилетних сложностей (составленными по сведениям, которые за год перед тем не собирались!), с нравственными отметками и метеорологическими замечаниями.
Кстати, говоря о сосланных, — за Нижним начинают встречаться сосланные поляки, с Казани
число их быстро возрастает.
В Перми было человек сорок,
в Вятке не меньше; сверх того,
в каждом уездном городе было несколько человек.
Второе дело было перед моими глазами. Витберг скупал именья для храма.
Его мысль состояла
в том, чтоб помещичьи крестьяне, купленные с землею для храма, обязывались выставлять известное
число работников — этим способом
они приобретали полную волю себе
в деревне. Забавно, что наши сенаторы-помещики находили
в этой мере какое-то невольничество!
Огарев это понял еще тогда; потому-то
его все (и я
в том
числе) упрекали
в излишней кротости.
Станкевич, тоже один из праздных людей, ничего не совершивших, был первый последователь Гегеля
в кругу московской молодежи. Оч изучил немецкую философию глубоко и эстетически; одаренный необыкновенными способностями,
он увлек большой круг друзей
в свое любимое занятие. Круг этот чрезвычайно замечателен, из
него вышла целая фаланга ученых, литераторов и профессоров,
в числе которых были Белинский, Бакунин, Грановский.
В числе закоснелейших немцев из русских был один магистр нашего университета, недавно приехавший из Берлина; добрый человек
в синих очках, чопорный и приличный,
он остановился навсегда, расстроив, ослабив свои способности философией и филологией.
Ставить
в их число людей вроде П. Я. Чаадаева было бы страшнейшей ошибкой.
В первых
числах декабря, часов
в девять утром, Матвей сказал мне, что квартальный надзиратель желает меня видеть. Я не мог догадаться, что
его привело ко мне, и велел просить. Квартальный показал мне клочок бумаги, на котором было написано, что
он «пригласил меня
в 10 часов утра
в III Отделение собств. е.
в. канцелярии».
Университеты предполагалось закрыть, теперь ограничились следующими, уже приведенными
в исполнение мерами: возвысили плату за студентов и уменьшили
их число законом,
в силу которого не может быть
в университете больше 300 студентов.
Мы Европу все еще знаем задним
числом; нам всем мерещатся те времена, когда Вольтер царил над парижскими салонами и на споры Дидро звали, как на стерлядь; когда приезд Давида Юма
в Париж сделал эпоху, и все контессы, виконтессы ухаживали за
ним, кокетничали с
ним до того, что другой баловень, Гримм, надулся и нашел это вовсе не уместным.
Семя было брошено; на посев и защиту всходов пошла
их сила. Надобно было людей нового поколения, несвихнутых, ненадломленных, которыми мысль
их была бы принята не страданием, не болезнью, как до нее дошли учители, а передачей, наследием. Молодые люди откликнулись на
их призыв, люди Станкевичева круга примыкали к
ним, и
в их числе такие сильные личности, как К. Аксаков и Юрий Самарин.
И как некогда Василий Великий писал Григорию Назианзину, что
он «утопает
в посте и наслаждается лишениями», так теперь явились добровольные мученики, страдавшие по званию, несчастные по ремеслу, и
в их числе добросовестнейшие люди; да и Василий Великий откровенно писал своему другу об оргиях плотоумерщвления и о неге гонения.
Фази еще
в 1849 году обещал меня натурализировать
в Женеве, но все оттягивал дело; может,
ему просто не хотелось прибавить мною
число социалистов
в своем кантоне. Мне это надоело, приходилось переживать черное время, последние стены покривились, могли рухнуть на голову, долго ли до беды… Карл Фогт предложил мне списаться о моей натурализации с Ю. Шаллером, который был тогда президентом Фрибургского кантона и главою тамошней радикальной партии.
Я чуть не перервал
его на этом, чтоб сказать: «Не обижайте покойников!», но, как будто предвидя, что и Николай скоро будет
в их числе, промолчал.
Ледрю-Роллен сначала, потом полковник Фрапполи как представитель мацциниевской партии заплатили большие деньги, но не спасли «Реформу». Все резкие органы социализма и республики были убиты этим средством.
В том
числе, и
в самом начале, Прудонов «Le Representant du Peuple», потом
его же «Le Peuple». Прежде чем оканчивался один процесс, начинался другой.
…Отворились настежь двери, и вошла не невеста ливанская, а разом человек десять важных бриттов, и
в их числе лорд Шефсбюри, Линдзей.
Неточные совпадения
В это время, когда экипаж был таким образом остановлен, Селифан и Петрушка, набожно снявши шляпу, рассматривали, кто, как,
в чем и на чем ехал, считая
числом, сколько было всех и пеших и ехавших, а барин, приказавши
им не признаваться и не кланяться никому из знакомых лакеев, тоже принялся рассматривать робко сквозь стеклышка, находившиеся
в кожаных занавесках: за гробом шли, снявши шляпы, все чиновники.
Он отвечал на все пункты даже не заикнувшись, объявил, что Чичиков накупил мертвых душ на несколько тысяч и что
он сам продал
ему, потому что не видит причины, почему не продать; на вопрос, не шпион ли
он и не старается ли что-нибудь разведать, Ноздрев отвечал, что шпион, что еще
в школе, где
он с
ним вместе учился,
его называли фискалом, и что за это товарищи, а
в том
числе и
он, несколько
его поизмяли, так что нужно было потом приставить к одним вискам двести сорок пьявок, — то есть
он хотел было сказать сорок, но двести сказалось как-то само собою.
В последней строке не было размера, но это, впрочем, ничего: письмо было написано
в духе тогдашнего времени. Никакой подписи тоже не было: ни имени, ни фамилии, ни даже месяца и
числа.
В postscriptum [
В приписке (лат.).] было только прибавлено, что
его собственное сердце должно отгадать писавшую и что на бале у губернатора, имеющем быть завтра, будет присутствовать сам оригинал.
Заманчиво мелькали мне издали сквозь древесную зелень красная крыша и белые трубы помещичьего дома, и я ждал нетерпеливо, пока разойдутся на обе стороны заступавшие
его сады и
он покажется весь с своею, тогда, увы! вовсе не пошлою, наружностью; и по
нем старался я угадать, кто таков сам помещик, толст ли
он, и сыновья ли у
него, или целых шестеро дочерей с звонким девическим смехом, играми и вечною красавицей меньшею сестрицей, и черноглазы ли
они, и весельчак ли
он сам или хмурен, как сентябрь
в последних
числах, глядит
в календарь да говорит про скучную для юности рожь и пшеницу.
В нескольких шагах от меня стояла группа мужчин, и
в их числе драгунский капитан, изъявивший враждебные намерения против милой княжны;
он особенно был чем-то очень доволен, потирал руки, хохотал и перемигивался с товарищами.