Авигдора, этого О'Коннеля Пальоне (так называется сухая река, текущая в Ницце), посадили в тюрьму, ночью ходили патрули, и народ ходил, те и другие пели песни, и притом одни и те же, — вот и все. Нужно ли говорить, что ни я, ни кто другой из иностранцев не участвовал в этом семейном деле тарифов и таможен. Тем не менее интендант указал на несколько человек из рефюжье как на зачинщиков, и
в том числе на меня. Министерство, желая показать пример целебной строгости, велело меня прогнать вместе с другими.
Неточные совпадения
Мой отец считал религию
в числе необходимых вещей благовоспитанного человека; он говорил, что надобно верить
в Священное писание без рассуждений, потому что умом тут ничего не возьмешь, и все мудрования затемняют только предмет; что надобно исполнять обряды
той религии,
в которой родился, не вдаваясь, впрочем,
в излишнюю набожность, которая идет старым женщинам, а мужчинам неприлична.
Месяцев через десять обыкновенно Карл Иванович, постарше, поизмятее, победнее и еще с меньшим
числом зубов и волос, смиренно являлся к моему отцу с запасом персидского порошку от блох и клопов, линялой тармаламы, ржавых черкесских кинжалов и снова поселялся
в пустом доме на
тех же условиях: исполнять комиссии и печь топить своими дровами.
А какие оригиналы были
в их
числе и какие чудеса — от Федора Ивановича Чумакова, подгонявшего формулы к
тем, которые были
в курсе Пуансо, с совершеннейшей свободой помещичьего права, прибавляя, убавляя буквы, принимая квадраты за корни и х за известное, до Гавриила Мягкова, читавшего самую жесткую науку
в мире — тактику.
Сначала они
в Сибири кой-как перебивались, продавая последние вещи, но страшная бедность шла неотразимо и
тем скорее, чем семья росла
числом.
Года за полтора перед
тем познакомились мы с
В., это был своего рода лев
в Москве. Он воспитывался
в Париже, был богат, умен, образован, остер, вольнодум, сидел
в Петропавловской крепости по делу 14 декабря и был
в числе выпущенных; ссылки он не испытал, но слава оставалась при нем. Он служил и имел большую силу у генерал-губернатора. Князь Голицын любил людей с свободным образом мыслей, особенно если они его хорошо выражали по-французски.
В русском языке князь был не силен.
Этих более виновных нашлось шестеро: Огарев, Сатин, Лахтин, Оболенский, Сорокин и я. Я назначался
в Пермь.
В числе осужденных был Лахтин, который вовсе не был арестован. Когда его позвали
в комиссию слушать сентенцию, он думал, что это для страха, для
того чтоб он казнился, глядя, как других наказывают. Рассказывали, что кто-то из близких князя Голицына, сердясь на его жену, удружил ему этим сюрпризом. Слабый здоровьем, он года через три умер
в ссылке.
Министерство внутренних дел было тогда
в припадке статистики; оно велело везде завести комитеты и разослало такие программы, которые вряд возможно ли было бы исполнить где-нибудь
в Бельгии или Швейцарии; при этом всякие вычурные таблицы с maximum и minimum, с средними
числами и разными выводами из десятилетних сложностей (составленными по сведениям, которые за год перед
тем не собирались!), с нравственными отметками и метеорологическими замечаниями.
Кстати, говоря о сосланных, — за Нижним начинают встречаться сосланные поляки, с Казани
число их быстро возрастает.
В Перми было человек сорок,
в Вятке не меньше; сверх
того,
в каждом уездном городе было несколько человек.
Сенявин, который сам рассказывал этот анекдот, принадлежал к
тому числу непрактических людей
в русской службе, которые думают, что риторическими выходками о честности и деспотическим преследованием двух-трех плутов, которые подвернутся, можно помочь такой всеобщей болезни, как русское взяточничество, свободно растущее под тенью цензурного древа.
Второе дело было перед моими глазами. Витберг скупал именья для храма. Его мысль состояла
в том, чтоб помещичьи крестьяне, купленные с землею для храма, обязывались выставлять известное
число работников — этим способом они приобретали полную волю себе
в деревне. Забавно, что наши сенаторы-помещики находили
в этой мере какое-то невольничество!
Почем вы знаете, что
в числе тех, которые с вами толкуют, нет всякий раз какого-нибудь мерзавца, [Я честным словом уверяю, что слово «мерзавец» было употреблено почтенным старцем.
Мы Европу все еще знаем задним
числом; нам всем мерещатся
те времена, когда Вольтер царил над парижскими салонами и на споры Дидро звали, как на стерлядь; когда приезд Давида Юма
в Париж сделал эпоху, и все контессы, виконтессы ухаживали за ним, кокетничали с ним до
того, что другой баловень, Гримм, надулся и нашел это вовсе не уместным.
Разумеется, что при этом кто-нибудь непременно
в кого-нибудь хронически влюблен, разумеется, что дело не обходится без сентиментальности, слез, сюрпризов и сладких пирожков с вареньем, но все это заглаживается
той реальной, чисто жизненной поэзией с мышцами и силой, которую я редко встречал
в выродившихся, рахитических детях аристократии и еще менее у мещанства, строго соразмеряющего
число детей с приходо-расходной книгой.
Он отвечал на все пункты даже не заикнувшись, объявил, что Чичиков накупил мертвых душ на несколько тысяч и что он сам продал ему, потому что не видит причины, почему не продать; на вопрос, не шпион ли он и не старается ли что-нибудь разведать, Ноздрев отвечал, что шпион, что еще в школе, где он с ним вместе учился, его называли фискалом, и что за это товарищи, а
в том числе и он, несколько его поизмяли, так что нужно было потом приставить к одним вискам двести сорок пьявок, — то есть он хотел было сказать сорок, но двести сказалось как-то само собою.
Он молился о всех благодетелях своих (так он называл тех, которые принимали его),
в том числе о матушке, о нас, молился о себе, просил, чтобы бог простил ему его тяжкие грехи, твердил: «Боже, прости врагам моим!» — кряхтя поднимался и, повторяя еще и еще те же слова, припадал к земле и опять поднимался, несмотря на тяжесть вериг, которые издавали сухой резкий звук, ударяясь о землю.
Неточные совпадения
Надобно сказать, что
в числе друзей Андрея Ивановича попалось два человека, которые были
то, что называется огорченные люди.
Вчера приехал сюда фокусник Апфельбаум. На дверях ресторации явилась длинная афишка, извещающая почтеннейшую публику о
том, что вышеименованный удивительный фокусник, акробат, химик и оптик будет иметь честь дать великолепное представление сегодняшнего
числа в восемь часов вечера,
в зале Благородного собрания (иначе —
в ресторации); билеты по два рубля с полтиной.
У Амалии Ивановны он считался, впрочем,
в числе довольно почетных жильцов,
то есть не пьянствовал и за квартиру платил исправно.
Дело
в том, что он узнал тоже, что
в числе приглашенных находится и Раскольников.
Следователи и судьи очень удивлялись, между прочим,
тому, что он спрятал кошелек и вещи под камень, не воспользовавшись ими, а пуще всего
тому, что он не только не помнил
в подробности всех вещей, собственно им похищенных, но даже
в числе их ошибся.