Неточные совпадения
— Ну, mon cher frère, [дорогой брат (фр.).] — заметил мой отец своим изученно бесстрастным голосом, — хорошо и вы исполнили последнюю волю родителя. Лучше
было бы забыть эти
тяжелые напоминовения для вас, да и для нас.
Первое следствие этих открытий
было отдаление от моего отца — за сцены, о которых я говорил. Я их видел и прежде, но мне казалось, что это в совершенном порядке; я так привык, что всё в доме, не исключая Сенатора, боялось моего отца, что он всем делал замечания, что не находил этого странным. Теперь я стал иначе понимать дело, и мысль, что доля всего выносится за меня, заволакивала иной раз темным и
тяжелым облаком светлую, детскую фантазию.
В четвероместной карете «работы Иохима», что не мешало ей в пятнадцатилетнюю, хотя и покойную, службу состареться до безобразия и
быть по-прежнему
тяжелее осадной мортиры, до заставы надобно
было ехать час или больше.
В два года она лишилась трех старших сыновей. Один умер блестяще, окруженный признанием врагов, середь успехов, славы, хотя и не за свое дело сложил голову. Это
был молодой генерал, убитый черкесами под Дарго. Лавры не лечат сердца матери… Другим даже не удалось хорошо погибнуть;
тяжелая русская жизнь давила их, давила — пока продавила грудь.
Когда он ушел, я бросилась на постель и горько, горько плакала, потом стала думать, что делать — все сколько-нибудь ценные вещи — кольцы, ложки — давно
были заложены; я видела один выход: приходилось идти к нашим и просить их
тяжелой, холодной помощи.
В Англии артистический период заменен пароксизмом милых оригинальностей и эксцентрических любезностей, то
есть безумных проделок, нелепых трат,
тяжелых шалостей, увесистого, но тщательно скрытого разврата, бесплодных поездок в Калабрию или Квито, на юг, на север — по дороге лошади, собаки, скачки, глупые обеды, а тут и жена с неимоверным количеством румяных и дебелых baby, [детей (англ.).] обороты, «Times», парламент и придавливающий к земле ольдпорт. [старый портвейн (от англ. old port).]
Тяжелый сон снова смыкает глаза; часа через два просыпаешься гораздо свежее. Что-то они делают там? Кетчер и Огарев остались ночевать. Досадно, что жженка так на голову действует, надобно признаться, она
была очень вкусна. Вольно же
пить жженку стаканом; я решительно отныне и до века
буду пить небольшую чашку.
С
тяжелым сердцем оставил я Орлова; и ему
было нехорошо; когда я ему подал руку, он встал, обнял меня, крепко прижал к широкой своей груди и поцеловал.
Ехали мы, ехали часа полтора, наконец проехали Симонов монастырь и остановились у
тяжелых каменных ворот, перед которыми ходили два жандарма с карабинами. Это
был Крутицкий монастырь, превращенный в жандармские казармы.
Это дело казалось безмерно трудным всей канцелярии; оно
было просто невозможно; но на это никто не обратил внимания, хлопотали о том, чтоб не
было выговора. Я обещал Аленицыну приготовить введение и начало, очерки таблиц с красноречивыми отметками, с иностранными словами, с цитатами и поразительными выводами — если он разрешит мне этим
тяжелым трудом заниматься дома, а не в канцелярии. Аленицын переговорил с Тюфяевым и согласился.
Через несколько дней явился как-то утром староста, похудевший и еще более седой, нежели
был. Я заметил, что при всей радости он
был что-то грустен и под влиянием какой-то
тяжелой мысли.
Дом княжны Анны Борисовны, уцелевший каким-то чудом во время пожара 1812, не
был поправлен лет пятьдесят; штофные обои, вылинялые и почерневшие, покрывали стены; хрустальные люстры, как-то загорелые и сделавшиеся дымчатыми топазами от времени, дрожали и позванивали, мерцая и тускло блестя, когда кто-нибудь шел по комнате;
тяжелая, из цельного красного дерева, мебель, с вычурными украшениями, потерявшими позолоту, печально стояла около стен; комоды с китайскими инкрустациями, столы с медными решеточками, фарфоровые куклы рококо — все напоминало о другом веке, об иных нравах.
…Я ждал ее больше получаса… Все
было тихо в доме, я мог слышать оханье и кашель старика, его медленный говор, передвиганье какого-то стола… Хмельной слуга приготовлял, посвистывая, на залавке в передней свою постель, выругался и через минуту захрапел…
Тяжелая ступня горничной, выходившей из спальной,
была последним звуком… Потом тишина, стон больного и опять тишина… вдруг шелест, скрыпнул пол, легкие шаги — и белая блуза мелькнула в дверях…
Всегда серьезная беседа Витберга иной раз утомляла меня, мучимый моим
тяжелым отношением к Р., я не мог
быть при ней свободен.
На минуту мне стало досадно, я покраснела, и вдруг
тяжелое чувство грусти сдавило грудь, но не оттого, что я должна
быть их рабою, нет… мне смертельно стало жаль их».
Старый дьячок
пел тихим и слабым голосом, Матвей со слезами радости смотрел на нас, молодые шаферы стояли за нами с
тяжелыми венцами, которыми перевенчали всех владимирских ямщиков.
Немецкая наука, и это ее главный недостаток, приучилась к искусственному,
тяжелому, схоластическому языку своему именно потому, что она жила в академиях, то
есть в монастырях идеализма. Это язык попов науки, язык для верных, и никто из оглашенных его не понимал; к нему надобно
было иметь ключ, как к шифрованным письмам. Ключ этот теперь не тайна; понявши его, люди
были удивлены, что наука говорила очень дельные вещи и очень простые на своем мудреном наречии; Фейербах стал первый говорить человечественнее.
Статьи Белинского судорожно ожидались молодежью в Москве и Петербурге с 25 числа каждого месяца. Пять раз хаживали студенты в кофейные спрашивать, получены ли «Отечественные записки»;
тяжелый номер рвали из рук в руки. «
Есть Белинского статья?» — «
Есть», — и она поглощалась с лихорадочным сочувствием, со смехом, со спорами… и трех-четырех верований, уважений как не бывало.
Сколько невинных жертв прошли его руками, сколько погибли от невнимания, от рассеяния, оттого, что он занят
был волокитством — и сколько, может, мрачных образов и
тяжелых воспоминаний бродили в его голове и мучили его на том пароходе, где, преждевременно опустившийся и одряхлевший, он искал в измене своей религии заступничества католической церкви с ее всепрощающими индульгенциями…
Ольгу Александровну унять
было бы трудно, у старухи разгорелись щеки, она дала бы
тяжелую сдачу.
Мы переехали в Москву. Пиры шли за пирами… Возвратившись раз поздно ночью домой, мне приходилось идти задними комнатами. Катерина отворила мне дверь. Видно
было, что она только что оставила постель, щеки ее разгорелись ото сна; на ней
была наброшена шаль; едва подвязанная густая коса готова
была упасть
тяжелой волной… Дело
было на рассвете. Она взглянула на меня и, улыбаясь, сказала...
Вот этот характер наших сходок не понимали тупые педанты и
тяжелые школяры. Они видели мясо и бутылки, но другого ничего не видали. Пир идет к полноте жизни, люди воздержные бывают обыкновенно сухие, эгоистические люди. Мы не
были монахи, мы жили во все стороны и, сидя за столом, побольше развились и сделали не меньше, чем эти постные труженики, копающиеся на заднем дворе науки.
К концу
тяжелой эпохи, из которой Россия выходит теперь, когда все
было прибито к земле, одна официальная низость громко говорила, литература
была приостановлена и вместо науки преподавали теорию рабства, ценсура качала головой, читая притчи Христа, и вымарывала басни Крылова, — в то время, встречая Грановского на кафедре, становилось легче на душе. «Не все еще погибло, если он продолжает свою речь», — думал каждый и свободнее дышал.
Этот человек в цвете лет, он, которого улыбка, взгляд у меня перед глазами, — его будто нет?..» Меня клонил
тяжелый сон, и мне
было страшно холодно.
Появление славянофилов как школы и как особого ученья
было совершенно на месте; но если б у них не нашлось другого знамени, как православная хоругвь, другого идеала, как «Домострой» и очень русская, но чрезвычайно
тяжелая жизнь допетровская, они прошли бы курьезной партией оборотней и чудаков, принадлежащие другому времени.
Мы ее несколько забыли; стоит вспомнить «Историю» Волабеля, «Письма» леди Морган, «Записки» Адриани, Байрона, Леопарди, чтобы убедиться, что это
была одна из самых
тяжелых эпох истории.
Славяне
были в полном боевом порядке, с своей легкой кавалерией под начальством Хомякова и чрезвычайно
тяжелой пехотой Шевырева и Погодина, с своими застрельщиками, охотниками, ультраякобинцами, отвергавшими все бывшее после киевского периода, и умеренными жирондистами, отвергавшими только петербургский период; у них
были свои кафедры в университете, свое ежемесячное обозрение, выходившее всегда два месяца позже, но все же выходившее.
А. И. Герцена.)] хозяин гостиницы предложил проехаться в санях, лошади
были с бубенчиками и колокольчиками, с страусовыми перьями на голове… и мы
были веселы,
тяжелая плита
была снята с груди, неприятное чувство страха, щемящее чувство подозрения — отлетели.
Такова общая атмосфера европейской жизни. Она
тяжелее и невыносимее там, где современное западное состояние наибольше развито, там, где оно вернее своим началам, где оно богаче, образованнее, то
есть промышленнее. И вот отчего где-нибудь в Италии или Испании не так невыносимо удушливо жить, как в Англии и во Франции… И вот отчего горная, бедная сельская Швейцария — единственный клочок Европы, в который можно удалиться с миром.
Английский народ при вести, что человек «красной рубашки», что раненный итальянской пулей едет к нему в гости, встрепенулся и взмахнул своими крыльями, отвыкнувшими от полета и потерявшими гибкость от
тяжелой и беспрерывной работы. В этом взмахе
была не одна радость и не одна любовь — в нем
была жалоба,
был ропот,
был стон — в апотеозе одного
было порицание другим.