— А вас, monsieur Герцен, вся комиссия ждала целый вечер; этот болван привез вас сюда в то время, как вас требовали к князю Голицыну. Мне очень жаль, что вы здесь прождали так долго, но это не моя вина. Что прикажете делать с такими исполнителями? Я думаю, пятьдесят лет служит и все чурбан. Ну, пошел теперь домой! — прибавил он, изменив голос на гораздо грубейший и обращаясь к квартальному.
— Прилично! — воскликнул Бегушев и захохотал саркастическим смехом. — Прилично очень!.. Когда этот мерзавец за каждым куском, который глотал его гость, лез почти в рот к нему и спрашивал: «Хорошо?.. Хорошо?..» Наконец, он врал непроходимо: с какой наглостью и дерзостью выдумал какую-то мадеру мальвуази, существовавшую при осаде Гибралтара, и вино из садов герцога Бургундского! Чем же он нас после того считает? Пешками, болванами, которые из-за того, что их покормят, будут выслушивать всякую галиматью!
Мой папаша был мужик, идиот, ничего не понимал, меня не учил, а только бил спьяна, и все палкой. В сущности, и я такой же болван и идиот. Ничему не обучался, почерк у меня скверный, пишу я так, что от людей совестно, как свинья.
— Никаких нет людей, все исполнители! Ступай! Идет. Стой! Стоит. Вроде рекрутов. И озорство — рекрутское. И все — никуда, ни к чему… Смотрит, поди-ка, бог с небеси на эту нашу канитель и думает: а, ну вас, болваны… никчемный народ…
Я вас в первый раз вижу, и даже если допустить, что в это высшее общество по какой-то случайности затесался полный болван и бездарь, то я могу вам разъяснить основные правила вызова представителей моего класса на дуэль.
Я вас в первый раз вижу, и даже если допустить, что в это высшее общество по какой-то случайности затесался полный болван и бездарь, то я могу вам разъяснить основные правила вызова представителей моего класса на дуэль.
Если нет, считайте, что моё сновидение – мираж, а сам я – старый болван.
Вот болван, надо было побриться и надеть что-нибудь поприличней.