Неточные совпадения
—
Люблю… Любовь, друг мой, обоюдоострое орудие… Это сталь, из которой делается нож гильотины и спасительный операционный ланцет… Любовью можно вызвать к жизни все хорошие инстинкты
человека так же легко, как и убить их…
Графиня Конкордия, повторяем,
любила своего мужа, если не настоящею любовью, то, по крайней мере, той сердечной привязанностью к
человеку близкому, который резко не расходился с нарисованным ею еще в девичестве идеалом мужчины.
Одной из главных составных частей того идеала была: «мужчина любящий» — эта-то часть теперь, увы, отпадала, отпадала также и вторая часть идеала — «мужчина уважаемый», и молодая женщина с ужасом всматривалась в будущее, которое ей рисовало мрачную картину жизни с
человеком, который не
любит ее и которого она не может уважать.
Как ни может это показаться странным, но этот серьезный
человек, весь преданный науке,
любил молодую девушку, с которой не сказал ни одного слова и с которой даже не был знаком.
Инстинктом женщины Конкордия Васильевна поняла, что перед ней
человек, который уже несколько лет
любит ее до обожания. Она даже припомнила бледного студента, которого она видела раз или два из своей кареты, выезжавшей со двора дома ее тетки.
Тогда, я знаю, он ненавидит меня, для него я ничто иное как лишняя обуза, как угрызение совести, какой же
человек любит угрызение совести.
— О я ничего не знаю… И смотря на вас, на богатых
людей, я прихожу к убеждению, что создана
любить оборванцев…
Это именно та любовь, где чувственность не играет ни малейшей роли, где
любят душу
человека, не имеющую пола, и где чудный образ любимой женщины вызывает скорее поклонение, нежели страсть.
Караулов был добродетельный, даже целомудренный
человек. Караулов
любил графиню Конкордию, но Караулов был мужчина.
Если бы я ранее
любила другого
человека, как
люблю вас, я никогда бы не сделалась такою женщиной, какова я теперь.
— Я не ошиблась. Женщину не обманешь… Я много выстрадала в эти несколько секунд. Но это ничего не значит. Я не могу на вас сердиться, я вас
люблю, потому что вы страдаете, так же, как и я. Я вполне вас теперь знаю. Вы очень честный
человек, как говорил мне и граф Владимир.
— Да, я вас жалею от всего сердца, потому что я читаю в вашем сердце. Женщина, которую вы
любите, не знает этого, а вы не такой
человек, чтобы ей это сказать. Она может быть так же несчастна, как и вы… Хотите, я вам назову эту женщину?..
На этот раз дружба Караулова не устояла перед нравственным падением, перед гнусным вероломством этого
человека, которого он
любил как брата. Чаша терпения друга переполнилась.
Она искренно сочувствовала бедным
людям, непритворно плакала над брошенным на произвол судьбы ребенком, охотно протягивала руку помощи неимущим и сиротам, а между тем совершенно не
любила своих собственных детей, бывших подруг маленькой Коры Белавиной.
Графиня опомнилась. Под влиянием неизмеримого горя она не сумела скрыть холодное равнодушие, с которым относилась к своему мужу. Этот
человек, которого она
любит столько лет и которого она уважает, осудит ее за это. Ей было больно.
Хлестаков. Покорно благодарю. Я сам тоже — я не
люблю людей двуличных. Мне очень нравится ваша откровенность и радушие, и я бы, признаюсь, больше бы ничего и не требовал, как только оказывай мне преданность и уваженье, уваженье и преданность.
— Любовь тоже требует героизма. А я — не могу быть героиней. Варвара — может. Для нее любовь — тоже театр. Кто-то, какой-то невидимый зритель спокойно любуется тем, как мучительно
любят люди, как они хотят любить. Маракуев говорит, что зритель — это природа. Я — не понимаю… Маракуев тоже, кажется, ничего не понимает, кроме того, что любить — надо.
Стало быть, он знает, как
любят люди курить, знает, стало быть, и как любят люди свободу, свет, знает, как любят матери детей и дети мать.
Неточные совпадения
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные
люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, //
Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Опершись на плотину, Ленский // Давно нетерпеливо ждал; // Меж тем, механик деревенский, // Зарецкий жернов осуждал. // Идет Онегин с извиненьем. // «Но где же, — молвил с изумленьем // Зарецкий, — где ваш секундант?» // В дуэлях классик и педант, //
Любил методу он из чувства, // И
человека растянуть // Он позволял — не как-нибудь, // Но в строгих правилах искусства, // По всем преданьям старины // (Что похвалить мы в нем должны).
— Зачем же так неблагосклонно // Вы отзываетесь о нем? // За то ль, что мы неугомонно // Хлопочем, судим обо всем, // Что пылких душ неосторожность // Самолюбивую ничтожность // Иль оскорбляет, иль смешит, // Что ум,
любя простор, теснит, // Что слишком часто разговоры // Принять мы рады за дела, // Что глупость ветрена и зла, // Что важным
людям важны вздоры, // И что посредственность одна // Нам по плечу и не странна?
А что? Да так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я только в скобках замечаю, // Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной // И светской чернью ободренной, // Что нет нелепицы такой, // Ни эпиграммы площадной, // Которой бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных
людей, // Без всякой злобы и затей, // Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он за вас горой: // Он вас так
любит… как родной!
Учителей у него было немного: большую часть наук читал он сам. И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений и взглядов, которыми
любят пощеголять молодые профессора, он умел в немногих словах передать самую душу науки, так что и малолетнему было очевидно, на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что всего нужнее
человеку наука жизни, что, узнав ее, он узнает тогда сам, чем он должен заняться преимущественнее.