Неточные совпадения
Без
таких подарков не ездил он ни на рождественские, ни на летние каникулы в «Залетное»,
как называлось именьице, или, лучше сказать, хутор, где жила мать Караулова.
Он видел ее
таким образом редко, два раза в год, всего по несколько дней,
так как летние каникулы проводил на кондициях, лишь вначале заезжая навестить старушку-мать.
— Люблю… Любовь, друг мой, обоюдоострое орудие… Это сталь, из которой делается нож гильотины и спасительный операционный ланцет… Любовью можно вызвать к жизни все хорошие инстинкты человека
так же легко,
как и убить их…
Граф, по мнению Федора Дмитриевича, профанировал свое чувство, если на самом деле оно было
так искренне и глубоко,
как он рассказывал.
— При этих условиях мне, конечно, ничего не оставалось делать,
как принять твердое решение сделаться мужем Конкордии. Кто бы был
так неблагоразумен, чтобы отказаться от счастья, которое было в его руках… Но тебе, дружище, я поведаю свою тайну… Меня пугает это счастье… Чем заслужил я его? Мое состояние, ты знаешь сам, сильно расстроено… А теперь я снова богат… Мною, повторяю, овладевает страх…
— Ну это пройдет… Поверь мне, что богатство не
так страшно,
как бедность… Нужно только быть достойным его… Богачу прощается его богатство, если он сумеет сделать из него хорошее употребление.
Он не понимал, что после перенесенного страшного горя Караулову порой необходимо было уединение, чтобы собраться со своими мыслями. Что иногда эта жажда уединения приходила
так же внезапно,
как желание уйти из одиночества, желание, приведшее его к Владимиру Петровичу.
Удачи торговых предприятий, возрастающее не по дням, а по часам богатство не радовали супругов,
так как труды и заботы не имели цели, которой были бы дети — это несомненное Божье благословение.
Честолюбие между тем у ней было
такое же,
как и у покойного ее мужа.
Этой мысли сочувствовала и Ольга Ивановна, а потому время от времени она продолжала приносить денежные жертвы разным сиятельным благотворительницам, оставляя себе лазейку снова появиться в высшем свете, но уже с красавицей-племянницей, внешность которой, два миллиона приданого и наследство после миллионерши-тетки могли позолотить
какой угодно графский или княжеский герб, а
таких гербов, требующих настоятельной позолоты, в Петербурге с каждым годом являлось все более и более.
Свадьба была назначена в сентябре,
так как эти три месяца отсрочки были потребованы Зуевой для окончательного заготовления приданого, большинство вещей которого было заказано в Вене и Париже и не могли быть получены ранее этого времени.
Граф сообразил, что настойчивостью он может разрушить обаяние к своей особе, которое успел внушить Ольге Ивановне, и кто знает, что под ее влиянием Кора может измениться к нему,
так как он еще не успел — он чувствовал это — совершенно овладеть ее сердцем.
На разосланные приглашения
как со стороны графа Белавина,
так и со стороны Ольги Ивановны Зуевой, откликнулись все, кто видел графа хотя мельком в своей гостиной и кто знал покойного Тихона Захаровича.
Эти пожелания и поздравления были в данном случае в большинстве искренними,
так как «дивная парочка»,
как выразился один из присутствующих сановников, действительно привлекала к себе сердца. Конкордия Васильевна, казалось, была создана для того, чтобы жить в лучах счастья, и нагнать тень на это прелестное личико было бы преступлением, решиться на которое мог только очень испорченный человек.
Его восторженный взгляд, покоившийся на молодой жене, красноречиво говорил о любви —
какая это была любовь, немногие задавались
таким вопросом.
О если бы она могла,
как бы сильно она возненавидела человека, который
так рано и
так жестоко уничтожил ее мечты и грезы.
Но, к счастью, для графини Белавиной ее муж оказался
таким же плохим руководителем своей жены в петербургском полусвете,
как и в первых месяцах ее замужества в заграничном уединении и в «свете».
— Граф, ваш муж, совсем пьян… — начала незнакомка, — и лезет ко мне. Я бы лично против этого ничего не имела,
так как это значило бы только вспомнить прошлое, что для всякой женщины легче, нежели начинать сначала. Но у меня явилась мысль, сделав счастливым сегодня графа, осчастливить еще одного человека.
— Ого!
Как хотите,
так я беру графа… — встала балетная Маруся — это была она — и вышла из кабинета.
Закоренелый проворовавшийся негодяй не может допустить существования честных людей. По его мнению, это
такие же,
как и он сам, негодяи, но более ловкие, счастливые, а потому и не попавшиеся.
Розовая обивка стен и мебели,
такого же цвета портьеры и занавеси, громадное венецианское трюмо, этажерки со всевозможными obgets-d'arts из фарфора, бисквита и бронзы, громадный во всю комнату пушистый ковер, — все делало этот уголок веселым и приветливым,
какою была и сама хозяйка, только сегодня в своем черном платье со строгим выражением несвойственной ей серьезности на лице, она производила резкий контраст обстановке ее любимого уголка.
Так было и с графом, хотя в глубине его души, надо сознаться, шевелилось сознание полной невинности его жены, но он не хотел прислушиваться к этому внутреннему голосу,
так как иначе чем же был он перед этой «святой женщиной».
— Поистине, моя милая, — начал он развязным тоном, усаживаясь на одно из кресел и даже закидывая ногу на ногу, — если вы ищете предлога к ссоре, то это бесполезно,
так как согласитесь сами, что я имею больше вас прав сердиться, однако этого не делаю… Следует ценить
такую рыцарскую вежливость мужа…
— Прошу вас, милостивый государь, относиться к моим словам несколько серьезнее. Вчера произошли
такие вещи, что я приобрела неотъемлемое право говорить с вами именно
так,
как говорю. Вы спрашиваете о здоровье вашей жены, которая провела ночь, оплакивая разочарование брака и все-таки беспокоясь о здоровье своего мужа, возвратившегося в семь часов и не подающего признаков жизни до двух.
— Милостивый государь… Ваше вчерашнее поведение можно было бы еще извинить, если бы вы явились ко мне с раскаянием… Вы же с наглостью напоминаете мне о вчерашнем эпизоде, который должны бы сами заставить меня забыть… Скажите мне, если вы это знаете, есть ли еще мужья, способные,
как вы, обесчестивать своих жен, вводя их в
такие позорные места…
— Я уехала потому, что защитник, о котором вы говорите, показался мне в эту минуту совершенно ненадежным,
так как время, которое я провела одна в отдельном кабинете, оказалось достаточным, чтобы мне было нанесено страшное оскорбление.
— Первый виновник, — наконец заговорила графиня — во всем происшедшем — это вы! Никто не обязан знать, жена или даже случайная любовница идет под руку с молодым человеком… В данном же случае ошибка была еще возможнее,
так как эта молодая женщина была с эти молодым человеком в
таком месте, которое посещают одни кокотки. Не уважая меня, вы подали повод не уважать меня и другим…
Владимир Петрович встретил жену у дверей кабинета,
так как тоже шел в столовую.
Они приписывали это научным занятиям,
так как знали, что доктор Караулов временно занял место полкового врача и готовится к докторскому экзамену.
У ворот дома Зуевой он принужден был остановиться,
так как со двора выехала карета, одно из стекол которой было спущено, и из нее глядела восхитительная брюнетка, с лучистыми голубыми глазами, рядом же с ней сидела почтенная дама.
Ему нечего было и искать знакомства,
так как красавица-миллионерша и он — бедный студент — два полюса.
Где же справедливость в этом свете?
Каким именем можно назвать
такое распределение испытаний и наград?
Он провел бы около нее всю жизнь, труд показался бы ему легким и приятным,
так как он трудился бы для любимой женщины, уважение и любовь которой были бы для него высшими наградами.
Это ему удалось только отчасти,
так как глядя в болезненное, страдальческое лицо своей пациентки, у Федора Дмитриевича нет-нет да мелькал образ графини Конкордии и гнетущая мысль о том, что горе могло наложить на ее прелестное личико
такую же печать страдания,
какую наложила на лицо стоявшей перед ним женщины неизлечимая болезнь, до боли сжимала ему сердце.
Именно неба,
так как они, эти звуки, сходили на землю откуда-то сверху.
Его встретил знакомый начальник станции, пользовавшийся не раз услугами военного доктора
как для себя,
так и для своего семейства.
— Позвольте заметить вам, что
как вы рано встревожились,
так одинаково рано и успокаиваетесь.
Первое условие — это взять ребенка отсюда,
так как вы сами понимаете, что станция железной дороги и общая дамская комната не может составить убежища больному.
— Это ужасно,
так стеснять незнакомого человека! — воскликнула старушка, хорошо сознавая, что другого выхода,
как принять предложение доктора, действительно не было.
— Караулов, Федор Дмитриевич! — воскликнула молодая женщина. —
Так это вы тот самый друг Владимира, о котором он говорил мне не раз с
таким восторгом,
как о своем единственном друге и идеальном человеке. Он даже раз сказал мне, что не стоит этой дружбы.
О,
как нуждалась графиня Белавина в
такой нравственной силе!
Не подозревавший
такой нравственной силы в молодой женщине, Федор Дмитриевич считал ее самообманывающейся в своем счастье и еще более страдал в предвидении момента, когда повязка спадет с глаз несчастной графини и она лицом к лицу встретится с ужасной действительностью, способной убить ее
как удар молнии.
— Объясните мне, доктор, я одного не понимаю из того, что случилось при нашей встрече… Что я узнала вас, когда вы назвали свою фамилию, это весьма естественно,
так как я много раз слышала ее от моего мужа, но вы, не видавший меня ни разу в жизни,
как вы узнали меня?
Она поняла также, поняла не умом, а сердцем, что
такое чувство,
какое питает к ней этот сидящий с ней рядом друг ее мужа, не может оскорбить ее
как замужнюю женщину.
Кризис, действительно, наступил и одна из ночей прошла в сплошной тревоге,
как для графини Конкордии, дрожавшей за жизнь своего ребенка,
так и для Федора Дмитриевича, сильно озабоченного
как исходом болезни своей маленькой пациентки,
так и состоянием встревоженной матери.
Федор Дмитриевич решил переночевать, с твердым намерением на другой же день уехать к себе домой,
так как маленькая пациентка была совершенно здорова.
Он
как бы очнулся от отуманивших его мозг сновидений и стал яснее, трезвее смотреть на предстоящее свидание, которого он
так пламенно желал.
Когда посещение дома графа Белавина зависело от его воли, он колебался и раздумывал, откладывал его до последнего времени, тая, однако, внутри себя сознание, что он все же решится на него, теперь же, когда этим возгласом графа Владимира Петровича: «Едем!» — вопрос был поставлен ребром, когда отказ от посещения был равносилен окончательному разрыву с другом, и дом последнего делался для него потерянным навсегда, сердце Караулова болезненно сжалось, и в этот момент появилось то мучительное сомнение в своих силах, тот страх перед последствиями этого свидания, которые на минуту смутили Федора Дмитриевича, но это мимолетное смущение не помешало,
как мы знаем, ему все-таки тотчас же ответить...
— Если верить газетам, вы снова скоро покидаете нас, блеснув,
как метеор на пасмурном петербургском горизонте. Близость разлуки в
таком случае отравляет радость встречи.
— Ты и сделаешь это лучшее, если объяснишь нам, — с живостью заметил Владимир Петрович, —
так как твои загадочные слова нам ничего пока не объясняют.