Неточные совпадения
Без таких подарков не ездил он ни на рождественские, ни на летние каникулы в «Залетное»,
как называлось именьице, или, лучше
сказать, хутор, где жила мать Караулова.
Федор Дмитриевич,
как мы уже
сказали, был из тех людей, которые понимают только тихую, глубокую любовь. Истинно влюбленные,
как и истинно несчастные, — скрытны.
— Что я намерен делать? Странный вопрос! Прежде всего,
как честный человек, я откровенно
сказал моей невесте, что мое состояние очень расшатано и что от довольно значительного состояния у меня теперь осталось менее, чем немного. Она была в восхищении от моей откровенности и заявила, что все ее состояние будет моим. Ты не можешь себе вообразить, с
какой очаровательной наивностью велся ею этот деловой разговор.
— Да я еще, по правде
сказать, и сам не решил этого… Конечно, мы устроим наш дом на большую ногу… Словом, будь уверен, что я и моя жена найдем, куда и
как употребить наши деньги…
— Милостивый государь… Ваше вчерашнее поведение можно было бы еще извинить, если бы вы явились ко мне с раскаянием… Вы же с наглостью напоминаете мне о вчерашнем эпизоде, который должны бы сами заставить меня забыть…
Скажите мне, если вы это знаете, есть ли еще мужья, способные,
как вы, обесчестивать своих жен, вводя их в такие позорные места…
Графиня Конкордия Васильевна несмотря,
как мы уже
сказали, на ставшую еще обаятельнее после родов красоту потеряла для него свойство женщины.
Как ни может это показаться странным, но этот серьезный человек, весь преданный науке, любил молодую девушку, с которой не
сказал ни одного слова и с которой даже не был знаком.
«Кстати, я забыл тебе
сказать, что я второй год
как отец маленькой дочери… Быть может, это тебе будет интересно,
как идеалисту и охранителю святости домашнего очага».
— Караулов, Федор Дмитриевич! — воскликнула молодая женщина. — Так это вы тот самый друг Владимира, о котором он говорил мне не раз с таким восторгом,
как о своем единственном друге и идеальном человеке. Он даже раз
сказал мне, что не стоит этой дружбы.
—
Как можно реже! —
сказал между тем самому себе Федор Дмитриевич, когда поезд, уносивший его из Киева, двинулся.
«Это надо принять к сведению, —
сказала она себе. — Это несомненно!
Какая такая любовь в браке, подобном их браку, через несколько месяцев после первого знакомства».
— О, я понимаю, что вы хотите этим
сказать… Что он живет
как все его круга, и что и мы тоже живем соответственно нашему положению… Но, доктор, если бы вы знали, сколько мне приходится платить за моего мужа и за это положение… Еще несколько лет такой жизни и моя дочь будет нищая…
—
Как? —
сказал он. — Ты уходишь… Что это значит?
—
Каким же образом ты хочешь чтобы я ушел? Изволь, я
скажу тебе на прощанье, что я искренно тебя люблю, а потому искренно жалею.
Ты слушай меня, я старый актер, исколесивший все провинции, тертый калач, и на сцене
как моряк на воде, вот что я тебе
скажу…
— А, это вы… —
сказал актер. — Я пришел к вам с недоброй вестью! Фанни погибла для вас навсегда, она стала снова достоянием всех… Что касается до меня, то я, оплакивая артистку, никогда не перестану восхищаться ею
как женщиной. Она выше всех остальных уже тем, что не хочет и не умеет обманывать. Она не солжет вам теперь, когда высокая комедия любви покончена навсегда. То, что другие зовут падением, последней ступенью разврата, я считаю искуплением и правдой.
Сказав эту тираду, быть может даже составленную из старых ролей, Геннадий Васильевич приподнял свою шляпу, измятую во всяких превратностях судьбы, и не успел Свирский прийти в себя от его сообщения, удалился так быстро,
как позволяли ему его больные, отяжелевшие от вина ноги.
— А, ты ждешь кого-то! — упавшим голосом
сказала она. —
Как я раньше не догадалась… В таком случае я ухожу… Что она блондинка или брюнетка?
Но едва он разинул рот,
как она строго посмотрела на него и
сказала...
Это его поразило, так
как он спохватился слишком поздно, что
сказал ей дерзость.
— Я? — отвечал граф. — То есть
как тебе
сказать, и да, и нет…
— Вы принуждаете меня остаться в том же положении,
как и вы, — кротко
сказала она.
— Вы, может быть, думаете, что я лгу, что я заранее приготовила для вас эту сцену. Вы думаете, что я вас не знаю, я все знаю, что касается до вас, знаю ваше далеко не обеспеченное положение, ваш талант, вашу славу, ваше бескорыстие. Я не жду от вас ни положения, ни помощи. Мне ничего подобного не надо. Я не солгала,
сказав вам сейчас, что вы у меня. Этот дом я купила у вашего друга. Он далеко не в убыток продал его мне, так
как я заплатила ему чистыми деньгами.
— Да, я вас жалею от всего сердца, потому что я читаю в вашем сердце. Женщина, которую вы любите, не знает этого, а вы не такой человек, чтобы ей это
сказать. Она может быть так же несчастна,
как и вы… Хотите, я вам назову эту женщину?..
— Я вам даже могу
сказать,
как я сделала это открытие, а ваше восклицание подтвердило его справедливость.
По правде
сказать, она не понимала,
как г-жа Ботт могла спасти ее мужа?
— Мама, — раз
сказала она, — что делает папа? Сколько времени,
как мы уже не видали его.
— И вы такой же, — с горьким упреком начала она, несколько успокоившись, —
как и ваши собратья! И вы не нашли ничего
сказать мне, кроме этого безжалостного приговора… Вы не понимаете, что для меня,
как для матери, нужно нечто другое… Вы разве не видите, что я требую от вас чуда, слышите требую, так
как только в этом чуде мое счастье, моя жизнь…
Праматерь Ева,
как известно, ни слова не
сказала, что она виновата одна, а что Адам был только слаб и подчинился ей.
—
Какая чудная погода! —
сказала она. — Я так люблю осень, для нас с тобой это время года должно быть вдвойне дорого, так
как осенью мы познакомились с тобой в Киеве… Не правда ли, мой друг?..
— Первый я бы тебе этого не
сказал, — начал он, — но раз ты это угадала, мне ничего не приходится,
как сознаться, что это так.
— Заметьте, если я
сказал «нам», то это единственно из вежливости, так
как я тут ни при чем… Вы первая произнесли имя графини Конкордии.
Она
скажет вам, что ее ребенок не будет таков,
как его мать.
—
Как нет дома, когда мне вчера
сказали, что он болен…
— Вы уезжаете, вы хотите меня покинуть… Впрочем, вы правы, — перебила она сама себя. — Мы расстанемся, но эта разлука будет последней… Я свободна, у меня нет ни мужа, ни детей… Время окончательно загладит раны, нанесенные прошлым… Вы сейчас
сказали, что я ваше сокровище, что вы отвоевали меня у смерти… Если еще ваше сердце продолжает носить мой образ, поберегите его несколько месяцев и приезжайте за мной,
как за женой, назначенной вам самим Богом, за вами отвоеванным счастьем.
— Благодарю вас за это решение, оно врачует мое наболевшее сердце… Я уеду,
сказавши: «до свидания», и буду с нетерпением ожидать дня, когда вы разрешите мне приехать… Я примчусь
как сумасшедший от радости на призыв счастья. Я и сам не хочу, чтобы это счастье омрачалось горькими воспоминаниями, еще не исчезнувшими из вашего сердца, которое вы отдали мне, взамен моего, которое любит вас так давно, искренно, чисто, беззаветно.
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то
сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, //
Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Что ж, если вашим пистолетом // Сражен приятель молодой, // Нескромным взглядом, иль ответом, // Или безделицей иной // Вас оскорбивший за бутылкой, // Иль даже сам в досаде пылкой // Вас гордо вызвавший на бой, //
Скажите: вашею душой //
Какое чувство овладеет, // Когда недвижим, на земле // Пред вами с смертью на челе, // Он постепенно костенеет, // Когда он глух и молчалив // На ваш отчаянный призыв?
Сначала все к нему езжали; // Но так
как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; // Всё да да нет; не
скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.
Но те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а те далече, //
Как Сади некогда
сказал. // Без них Онегин дорисован. // А та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил, не допив до дна // Бокала полного вина, // Кто не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, //
Как я с Онегиным моим.
Всё тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? //
Скажите, чем он возвратился? // Что нам представит он пока? // Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, //
Как вы да я,
как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он вам? — И да и нет.