Неточные совпадения
— Не ты… — окончательно рассердившись, захрипел старик, — слышишь ли, не ты и ни кто из тех, кто сватался уже за нее, не
будет ее
мужем.
Всем этим звериницем она
была обязана Егору Никифорову, бывшему крестьянину-приискателю, посвятившему себя теперь всецело охоте и известному в высоком доме более, под прозвищем «
мужа Арины».
— Поезжай, дорогой Боря, поезжай, мой
муж перед Богом, и возвращайся скорее… Твоя Маня
будет ждать тебя,
будет ждать своего счастья, открытого, честного счастья.
— Что касается вознаграждения, то Петр Иннокентьевич не допустит, чтобы ты воспитывала малютку даром. Ты
будешь ее кормилицей — это решено; но она не должна
быть тебе и
мужу в тягость. Ты
будешь получать за нее ежемесячно по десять рублей.
— Как с собой, ma chere? — воззрился на нее
муж — мужчина лет сорока пяти, с полным лицом и красивыми, выхоленными баками и усами, в которых пробивалась седина. Жидкие волосы на голове тоже
были с проседью.
— Арина умерла недолго спустя после ареста
мужа, — продолжала старуха. — Я
была около нее до самой ее смерти.
Все заволновалось.
Мужьям приятно
было поговорить со свежими, умными людьми, слаще
было даже
выпить с ними и забавнее перекинуться в картишки. Жены и дочери
были взволнованы вследствие других причин — инженеры
были молодец к молодцу, а многие, по наведенным справкам, даже холостые.
— Именно это… — глухо произнес Гладких. — Так как вы никогда не можете
быть ее
мужем.
— Дело идет о спокойствии и счастии одного неповинного ни в чем существа… вы бы не хотели сделать его несчастным… — продолжал Гладких. — Я говорю вам более, чем смею… Если бы это
было возможно, я из всех выбрал бы только вас в
мужья Тане, — я разгадал в вас честного человека! Но, увы, это невозможно… Вы не
будете больше искать с ней встречи? Обещайте мне это?
— Ты требуешь… — сел к письменному столу Звегинцев. — Изволь… я отдам тебе ее… но пеняй на себя… Повторяю тебе, что раз эта бумага
будет в твоих руках, ты должен
будешь,
быть может, навсегда отказаться от мысли сделаться
мужем Татьяны Петровны Толстых…
— Съездил благополучно… А узнал то, чего не ожидал… Узнал то, что красноречивее всех предупреждений, как твоих, так и крестного отца Татьяны Петровны, объяснило мне, что
мужем ее я
быть не могу…
— Полиция стала искать убийцу… Арестовали одного честного, доброго малого… Вы все знали его… Это
был Егор Никифоров —
муж Арины… Он
был осужден в каторжные работы… Где он теперь находится, я не знаю…
Быть может, уже умер… Но слушайте… Он
был невинен…
Покраснев, Дуняша расхохоталась так заразительно, что Самгин, скупой на смех, тоже немножко посмеялся, представив, как, должно быть, изумлен
был муж ее.
Катерина. Не говори мне про него, сделай милость, не говори! Я его и знать не хочу! Я
буду мужа любить. Тиша, голубчик мой, ни на кого тебя не променяю! Я и думать-то не хотела, а ты меня смущаешь.
— Эх вы, бабы! бабы! — произнесла она громко. — Вам ли козаковать и
быть мужьями! Вам бы веретено в руки, да посадить за гребень! Один кто-нибудь, может, прости господи… Под кем-нибудь скамейка заскрипела, а все и метнулись как полоумные.
Неточные совпадения
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот же друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же
муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же
ест и
пьет за двух.
И поделом: в разборе строгом, // На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя во многом: // Во-первых, он уж
был неправ, // Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится; в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, //
Был должен оказать себя // Не мячиком предрассуждений, // Не пылким мальчиком, бойцом, // Но
мужем с честью и с умом.
Что может
быть на свете хуже // Семьи, где бедная жена // Грустит о недостойном
муже, // И днем и вечером одна; // Где скучный
муж, ей цену зная // (Судьбу, однако ж, проклиная), // Всегда нахмурен, молчалив, // Сердит и холодно-ревнив! // Таков я. И того ль искали // Вы чистой, пламенной душой, // Когда с такою простотой, // С таким умом ко мне писали? // Ужели жребий вам такой // Назначен строгою судьбой?
Кому не скучно лицемерить, // Различно повторять одно, // Стараться важно в том уверить, // В чем все уверены давно, // Всё те же слышать возраженья, // Уничтожать предрассужденья, // Которых не
было и нет // У девочки в тринадцать лет! // Кого не утомят угрозы, // Моленья, клятвы, мнимый страх, // Записки на шести листах, // Обманы, сплетни, кольцы, слезы, // Надзоры теток, матерей, // И дружба тяжкая
мужей!
Да, может
быть, боязни тайной, // Чтоб
муж иль свет не угадал // Проказы, слабости случайной… // Всего, что мой Онегин знал… // Надежды нет! Он уезжает, // Свое безумство проклинает — // И, в нем глубоко погружен, // От света вновь отрекся он. // И в молчаливом кабинете // Ему припомнилась пора, // Когда жестокая хандра // За ним гналася в шумном свете, // Поймала, за ворот взяла // И в темный угол заперла.